Как можно забодать сто девятой статьей УПК РСФСР, было не очень понятно, и Олег прямо об этом спросил. Однако его собеседники только рассмеялись.
— Почему копии? — сразу взял быка за рога следователь.
— Потому что оригиналы, судя по всему, у тех, у кого добыл эти материалы Энгельсгард.
— Вы прорабатывали их в оперативном плане? И в порядке сто девятой статьи УПК?
— Сейчас работаем, — приуныл Олег. Сидеть в таком положении было крайне неудобно. Спина ныла, ноги затекли. «Попался, голубчик!» — возликовал зловредный внутренний голос, с которым Олег был в напряженных отношениях.
Следователь читал внимательно и оттого медленно. Он часто возвращался к предыдущей странице, снова перечитывал текст.
К исходу часа он закончил чтение и потянулся за бланком протокола.
— Давайте зафиксируем…
Перспектива отвечать на вопросы в позе испанского сапога лишила Олега терпения.
— Видите ли, фиксировать, в общем, нечего. Дело в том, что материалы мы вам привезли не для приобщения к делу, а в качестве оперативной поддержки. Ну, мало ли… Может, чем помогут вам. — Олег знал, что следствие пока в тупике. Свидетелей ноль, улики — автомат да гильзы.
— Да, но как я могу это использовать без приобщения? Как они к вам попали? При каких обстоятельствах…
— Обо всем этом вам расскажет мой коллега, который и получил данные материалы. Я со своей стороны хотел бы почерпнуть у вас кое-какую информацию. Дело в том, что…
— Дело в том, что я не вправе предоставлять вам никакой информации. Вы не являетесь процессуальным лицом, а потому я не могу раскрывать перед вами тайны следствия. Несмотря на ваше звание и чин.
«Государственный преступник» начал тихо свирепеть. Он, как дурак, приперся через всю Москву, чтобы по-человечески… А здесь его посылают к едрене фене, несмотря на его «звание и чин». Олег уже готов был хлопнуть дверью и сформулировать всем, кто ему говорил про «толкового, честного и неподкупного», что он думает по этому поводу, как… Очкастый тип обворожительно улыбнулся и тихо произнес:
— Да нет никаких тайн следствия. Мы с этим убийством в полной жопе. А про процессуальное лицо… Я пошутил.
Это было до того неожиданно, что Олег растерялся. Больше всего его ошеломило, что про тайну следствия и про жопу следователь слово в слово произнес фразу, заготовленную им самим.
Все вокруг Мицкевича было каким-то калейдоскопом. Кружились и сплетались в причудливые узоры осколки цветных стеклышек, появлялись и исчезали в сознании различные фигуры, образы людей, обрывки воспоминаний, блеклые картины улиц, пейзажей, встреч.
Он плохо воспринимал окружающее, был рассеян, подавлен. Немецкие коллеги с трудом узнавали в этом неожиданно поблекшем человеке энергичного и волевого Мицкевича. Внезапный отъезд Екатерины к подруге как-то не вязался с реальностью. И хотя немцы не проявляли настойчивости, что называется, в душу не лезли, в глазах у них этот вопрос все-таки стоял.
Утром условленного дня Мицкевич был на ногах чуть ли не с рассвета. Не сомкнув глаз, он прокручивал в голове десятки комбинаций, каждая из которых имела множество составляющих.
Что за люди, так нагло вторгшиеся в его жизнь? Какую цель они преследуют и почему избрана непременно такая форма влияния? Почему это произошло именно в Германии, а не в России? Какую роль они играют в гибели Бориса?
Ни на один вопрос ответа не было.
Около десяти раздался звонок.
Звонил Гюнтер Виндерштайн, он сообщил, что похороны Энгельсгарда прошли уже вчера, их известили об этом факсом. Причины, по которым Мицкевича не проинформировали, не указывались. Гюнтер передал привет от Шварбаха и справился о приезде Екатерины Васильевны. Виндерштайн говорил на отвратительном русском языке и потому отсутствие переводчицы его волновало особенно. Накануне он уже пытался переводить с немецкого на полурусский и был буквально измочален.
— Екатерина Васильевна еще не приехала… Я с ней разговаривал по телефону. Она обещала вернуться очень быстро. Скорее всего, это произойдет уже сегодня, — держался легенды Мицкевич. — Кстати, если можно, я просил бы вас отменить сегодняшнюю программу, я плохо себя чувствую…
Гюнтера это вполне устроило. Для приличия поинтересовавшись самочувствием гостя и предложив прислать врача, он повесил трубку.
Через двадцать минут позвонил незнакомец.
— Доброе утро, господин Мицкевич, как спалось?