— Русская мафия?
— …Я нужен им. Меня чтут, меня любят…
Парень в машине скорчил злобную гримасу:
— Разболтался, старый козел!
Шаляпин чуть ли не рыдал от любви к себе. Разговор, на который его направили, отнял много сил, а беседа по душам разбередила и расслабила.
— Да! — он встал.
— Минутку. — Мицкевич решил перехватить инициативу. — Значит, еще два условия. Седьмое: завтра, здесь, в это же время я должен встретиться с вашим человеком… И восьмое: мне больше не хотелось бы встречаться с вами. Увижу — ноги переломаю!
По глазам Мицкевича было видно, что действительно переломает!
Последнее заявление развеселило человека с наушниками:
— Ну, это мы и без тебя сделаем.
Старик резко вскинул голову — стул, неосторожно задетый, упал с громким звуком.
— Честь имею, — мотнул головой Шаляпин.
— Вряд ли! — прищурился Мицкевич, провожая старика взглядом.
— Микрофон забери, старый маразматик, — почти заорал человек в наушниках.
Словно услышав этот вопль, старик вернулся и, вывалив прямо на стол гору окурков, сунул пепельницу в карман.
— Сувенир! — пробурчал он.
Мицкевич с изумлением смотрел вслед удаляющейся согбенной фигуре нового-старого русского. Вот уж про кого не скажешь: «служить бы рад, прислуживаться тошно».
Человек облегченно снял наушники Проследив через тонированное стекло, как сутулая фигура старика скрылась за поворотом, он стукнул в перегородку:
— Поехали.
Через месяц Федор Иванович, купивший себе круиз на полученный гонорар, вышел на ночную палубу океанского лайнера «Сильвия».
В каюту он не вернулся.
КОТЕЛКИН
Мало кто мог усомниться в том, что следователь Петр Иванович Котелкин был человеком основательным. Люди, его знающие, относились к нему по-разному — кто с уважением, кто со скепсисом. Но обвинить его в непоследовательности и отсутствии принципиальности никому даже в голову не приходило. На работе он был педантом до безобразия. Фанерный стол пятидесятых годов, приобретенный прокуратурой в период «дела врачей», старый и обшарпанный, старательный Котелкин восстановил до уровня офисной мебели. Обрывок ковровой дорожки, подобранный в горах строительного мусора, был вычищен им до первозданной свежести. Коллеги иногда покручивали пальцем у виска, но назло всем врагам кабинет Котелкина был недостижимым оазисом уюта и теплоты, если такой термин применим к подобным публичным заведениям. Это был островок делового комфорта среди перманентного ремонта, который начинали все приходящие начальники. Начинали и не заканчивали.
Хрустальной мечтой Котелкина были персональные компьютер и ксерокс. И несмотря на то, что мечта была практически несбыточной — денег в прокуратуре хватало только на зарплату, — сам он успешно заменял и то, и другое. Все у него было разложено по полочкам и папочкам. Однажды Котелкин прочитал, что русская охранка разработала уникальную систему научной организации труда. Каждая категория объектов, агентов и секретных сотрудников, каждая форма учета имела собственный цвет документации. Это позволяло исключительно быстро находить любые материалы. В годы советской власти многое из изобретенного в известном заведении на Гороховой было беззастенчиво приписано достижениям социалистического образа жизни и, соответственно, социалистической организации труда.
Насколько мог, Котелкин воссоздал наиболее удачные принципы. Правда, для этого ему приходилось собирать разноцветные корочки и папочки по всем конторам, с которыми он имел дело. Узнав о его слабости, парни из госбезопасности подарили Котелкину огромное количество различных образцов канцелярского искусства эпохи коммунизма. В тот период были и деньги, и возможности, да и запасы делались на сто лет вперед. Папки с надписями «К заседанию Коллегии КГБ СССР», «На доклад тов. Крючкову В.А.», пакеты с отпечатанным в типографии адресом «ЦК КПСС» источали неповторимый запах времени…
Работоспособность и прилежание сказывались не только на стремительно заполняемых ячейках памяти. (Различного рода информацию правового характера Котелкин мог воспроизвести в полусумеречном состоянии наизусть.) К сожалению, работоспособность сказывалась и на подошвах башмаков, ремонт которых следователь не доверял никому, и на определенном месте брюк. Увы, ремонт этой части гардероба ему был не по зубам, а новые брюки — не по зарплате.