Мартин все годы учебы в «вышке» был сокурсником Деда. Так, ничего не значащий человек, достаточно хитрый, умелый, когда дело касалось его личных дел, и осторожный, когда дело касалось работы. Он слишком злоупотреблял правилом Гиппократа «Не навреди». Шесть курсов проучился, перебиваясь через пень-колоду. Должен был вернуться в КГБ Армении, но проявил невероятную находчивость и, несмотря на посредственную характеристику, нашел ходы. Пока молодые опера пыхтели в райотделах, он уже служил в центральном аппарате. Широкие связи отца, работавшего в тот период в секретариате Демирчяна, тогдашнего главы ЦК Армении, позволили ему без особых усилий скакать со ступеньки на ступеньку в Доме Два. Но не вверх, а вбок. Послужив год в одном отделе, он спешно перебирался в другой. Расчет был прост: год осваиваешься, а потом начинают спрашивать. Как ни странно, такая тактика плохо читалась невооруженным и даже профессиональным глазом.
Обаятельность и коммуникабельность Мартина воспринимались как особые потенциальные возможности, правда, раскрыть их ни перед коллегами, ни перед начальством ему так и не удалось. Попытки «додавить», то есть заставить работать, тоже ни к чему хорошему не приводили. Абрамян мог все! Или почти все, потому что не мог одного, а точнее не хотел этого одного — работать. Для него было мучением подготовить документ, зашить дело, выписать проверки или направить запрос. Это было выше его сил. Инспекторских проверок он чудом избегал: брал больничный и исчезал из поля зрения на все время работы комиссии. Подождав какое-то время и не дождавшись, инспектора писали отчет, так и не увидев Абрамяна, который появлялся с удивительно чистыми глазами, когда акт проверки был уже подписан.
По окончании инкубационного периода освоения, после чего должны следовать нормальный спрос и как результат — расплата, у руководства раздавался звонок: указание перевести товарища Абрамяна в другое подразделение. Осчастливленный таким поворотом руководитель боялся спугнуть ситуацию, а потому личное дело Абрамяна по почте не пересылалось. Взмыленный нарочный пулей нес его новому кадровику, пока там не передумали.
Благодарность за ценный кадр бывала, как правило, запоздалой. И не всегда цензурной. Правда, к тому времени следовал очередной звонок.
Этот примитивный стишок следовало бы занести в его аттестацию, дабы будущий шеф соразмерил свою житейскую и оперативную мудрость с хитростью этого опера. Такая халява могла продолжаться бесконечно, если бы не статья в «Правде»… Впервые за многие годы газета выступила с резкой критикой деятельности ЦК Армении и лично товарища Демирчяна. По тем временам это был приговор. Исчез покровитель отца, исчез покровитель Абрамяна, нажимавший кнопки. Сам он завяз в аналитическом отделе, где ручка и стопка бумаги, да, пожалуй, мозги были единственными орудиями производства. Работа требовала усидчивости, умения внятно и лаконично излагать мысли, давать прогноз, от которого зависела не только судьба страны, но и твоя собственная. Попытки самостоятельно «соскочить» в другой отдел успеха не имели. Репутация Абрамяна была подмочена — территорию обнесли красными флажками. Но обстоятельства дали неожиданный поворот, и на этом повороте Мартин Абрамян, дослужившийся до майора, из колесницы выпал.
Начало перестройки впрямую сказалось на судьбе Мартина. Воспользовавшись некоторыми послаблениями в кадровой политике, он подал рапорт на увольнение. Место будущей работы тщательно скрывал от своих коллег: якобы, «боялся сглазить». Обмыв уход, через неделю он приехал к конторе на «БМВ» с ящиком пива. Через месяц Абрамян ездил на «Жигулях», а еще через два — на «Москвиче». Жить на воле таким странникам было нелегко.
Тем не менее его любили. За открытость, за соучастие, за помощь, которую Абрамян любил оказывать. Здесь он был точен и надежен. Обладая широкими связями, в том числе и в представительстве Армении, Мартин мог многое. Мог устроить родственника в больницу, достать дефицитное лекарство, помочь с поступлением в вуз.
В период дефицита сигарет все его знакомые и начальство курили табак из киоска армянского представительства.
Во время землетрясения в Спитаке погибло восемь родственников Абрамяна. Он почернел, будто обуглился. Бывшие коллеги, связи с которыми Мартин старался не терять, периодически напоминая о себе то бутылкой коньяка, то дюжиной пива, бросились помогать. Наверное, впервые за много лет Мартин понял, что такое дружба — бывшие сокурсники собрали ему что могли. И деньги, и вещи. Землетрясение все восприняли, как свою собственную беду. Через представительство Армении несколько ящиков вещей было отправлено в зону землетрясения.