Прибывший полковник хорошо знал Минаева, который неоднократно выполнял его деликатные поручения, а потому проводимый тест был наиболее точен. Когда полковник поравнялся с ним, опер протянул незажженную папиросу: «Мужик, огонька не найдется?» Шарахнувшись от обросшего чуда, полковник машинально чиркнул зажигалкой. Глубоко затянувшись, Минаев доверительно сообщил: «Мужик, а у этих-то, — он кивнул на здание, — нынче совещание какое-то. Большое начальство приезжает…»
Пока шеф переваривал сказанное, Сергей выхватил из его ослабевших пальцев зажигалку, сказал: «Привет!» — и скрылся в толпе.
Инструктаж превратился в корриду. Обалдевшие от случившегося большие и маленькие вожди безропотно принимали заряды зубодробительных обвинений.
Подобный разворот событий не входил в планы Минаева, а потому он решил принять удар на себя и сунуть собственную голову под топор. В конце концов ЕГО начальники, несмотря на свои недостатки, не заслужили пребывания в реанимационном отделении. Он встал и, подняв зажигалку, неожиданно для всех прервал поток возмущения возгласом: «Товарищ полковник, это случайно не ваша вещица?»
Местное руководство улетело в аут. Полковник, застывший с открытым ртом, все понял без комментариев. Пауза из «Ревизора» закончилась единственной непонятной для непосвященных фразой, трескучей, словно ход матричного принтера: «Ну ты р-р-р-рысь!»
Что это означало, не понял никто. Скорее всего, это была смесь высшей степени возмущения и восхищения.
Для Минаева происшествие закончилось плачевно. С трудом найдя формулировку для приказа, начальство объявило ему выговор, который Сергей принял безропотно, как компенсацию за отравление адреналином крови своих руководителей. Он потерял тринадцатую зарплату, но… Как ни странно, полковник после проведенной экзекуции сменил гнев на милость и в узком кругу не раз рассказывал о собственном конфузе. Более того, репрессированный Минаев стал постоянным участником наиболее сложных реализаций, к которым его привлекали по просьбе именно этого полковника.
Не прошло и года, как волевым решением сверху Сергей был переведен в оперативное подразделение. Его оперативная «смекла» получила второе дыхание. Непонятный для непосвященных термин «р-р-рысь» превратился в позывной, имеющий четкого адресата, которому свойственны весьма нужные качества редкого животного: осторожность, мягкость и хитрость.
Вечерело. Клиент все мотался перед подъездом, озабоченно поглядывая то на окна, то на часы. Белые кроссовки и синие штаны с яркими диагональными полосами на брючинах были хорошо видны в темноте. Ожидание затягивалось, и Рысь решил подстраховать себя транспортом: не ровен час придется догонять… Через пять минут после вызова по станции вдалеке показалась машина, которая предусмотрительно запарковалась в мертвой зоне обзора.
За рулем сидел Мастер — Костя Никитин, столь уважительно прозванный за то, что из трех гвоздей мог сделать «Мерседес». Его руки были постоянно, мягко говоря, смуглы. Они все время что-то крутили, вертели, паяли и лудили. Костина способность к изобретательству была фантастической. Он пытался разбирать и изучать внутренности всего, что разбиралось и эти внутренности имело. Познания же в механике, электронике и прочих точных дисциплинах были обширны, несмотря на то, что многие технические премудрости Мастер объяснял больше интуитивно, чем научно. Его служебные старенькие «Жигули», ржавые и битые, были верхом совершенства технической мысли. Под невзрачной оболочкой серийной модели помещался пламенный мотор, способный поднять груду металлолома вместе с пассажирами к облакам.
Более ценного кадра в условиях ограниченного финансирования для конторы придумать было нельзя. На него, как на Козлевича, покушались не только «ксендзы», но и более материально обеспеченные клиенты. Однако Мастер был бойцом и потому отвергал любые посягательства на свою относительную свободу. Он действительно был свободен, потому что все порученное воспринимал как наиболее яркое ее проявление. И если ему помогали инструментами, материалами и свободным временем, то все остальное уходило на второй план. Стол Кости был постоянно завален какими-то железками, проводами и деталями, предназначение которых оставалось недосягаемым для других.
Сам же Никитин был нетребователен и скромен — «сапожник без сапог». Личной машины он так и не собрал, а рассказы коллег о его невероятно золотых руках вызывали язвительные реакции жены: дома текли краны, систематически перегорали жучки вместо пробок, и второй год в коридоре в коробке стояла несобранная прихожая.