Новые условия требовали принятия новых правил игры, и Управление контрразведывательного обеспечения стратегических объектов вступило в новую эру.
…Найти Соколова в разгар рабочего дня бывало довольно сложно. Он мотался по городу, выбивал в прокуратуре санкции на проведение мероприятий, лично готовил и реализовал операции. Начальство, привыкшее к тому, что оно может в каждый момент времени, нажав кнопку, вызвать любого на связь, негодовало. Но изменить что-нибудь было невозможно. Единственное, что оставалось сделать, — дать Соколову машину со связью. Да сунуть рацию в карман его куртки.
Сам Олег отнесся к данному способу решения проблемы с плохо скрываемым одобрением. Без связи ему просто нельзя было дышать. Получив в машину радиотелефон, он летал от счастья. День и так был уплотнен до предела. Теперь, не теряя времени, можно было связаться с кем нужно прямо на ходу, что позволяло грамотно распорядиться имеющимися средствами и четко организовать работу отдела.
Вот и сейчас, отъезжая от прокуратуры, он уже вызывал по телефону дежурного.
— Кто звонил? — без предисловий ворвался Олег в эфир.
— Звонил Пушкарный, просил с ним связаться, как появитесь, — пробулькал в трубку дежурный. Сквозь помехи голос узнать было нельзя.
— Понял. — Олег дал отбой. Под рукой номера телефона своего закадычного приятеля и, можно сказать, «собутыльника» (они оба постоянно лезли в бутылку на совещаниях) не было, поэтому пришлось отложить связь до Лубянки.
Разговор в прокуратуре оставил неприятный осадок. Происшедшее на Ярославском шоссе дало странные метастазы. На столе у прокурора, надзирающего за деятельностью органов безопасности, лежало грамотно составленное заявление о бесчинствах группы полковника Соколова на Ярославском шоссе. Было странно, что информация об имевшем месте конфликте была внятно и юридически точно изложена, если, конечно, смотреть глазами не участника, а «пострадавшего». История с исчезновением оружия и его загадочным возвращением владельцу почему-то умалчивалась.
Старый прокурор, видавший-перевидавший на своем веку многое, не нудил и нотаций не читал. Соколова он знал давно и потому ко многим его операциям относился если не с особым почтением, то уж, во всяком случае, с пониманием. Зная обо всем изначально, он не стал отчитывать и стращать. Было ясно, что выстраивается какая-то глубоко эшелонированная защита, и это заявление необходимо для легализации очередных демаршей со стороны «стурков».
— Как ты думаешь, Петр Петрович, а за сколько они смогут организовать кампанию в печати? — оторвавшись от бумаг, спросил Олег прокурора.
— За сколько? — Тот выдернул кипятильник из розетки. — Да думаю, что нынче много не потребуется. Ты ведь себе памятник на Ярославке оставил. Если борзописцы получат аналогичное заявление, то считай, что можешь продавать свой скелет в анатомичку…
— Скелет-то при чем? — Олег удивленно поднял глаза.
— Твои кости будут перемыты до стерильной чистоты. Чай будешь?
— Шуточки у тебя, — насупился Олег.
— Это ты про чай? Судя по всему, когда прошел первый шок, шакалы перешли в наступление.
По правде говоря, Олег был удивлен: он не предполагал такого поворота.
— Короче, — Петр Петрович отхлебнул горячего чая. — Ты рапорты о случившемся писал?
— Я писал не рапорт, а поэму…
— «Преступление и наказание»?
— «Ревизор». Помните: «пренеприятное известие — к нам едет ревизор»?..
— Это написал Гоголь! — Прокурор нравоучительно поднял палец. — Гоголь написал. А памятник на Ярославке себе поставил ты.
— Ну, это как водится! — развел руками Олег. — У нас всегда так. Пишет один, а памятник ставят другому.