Ничего более внятного этот руководитель, видимо, отягощенный грузом других забот, не написал. Но самой примечательной деталью была приписка, сделанная на последнем документе с несгибаемой резолюцией: «Да тебя, дурака, разве переговоришь?!» Озверевший опер перед сдачей дела в архив навсегда запечатлел для потомков краткую характеристику своего великого вождя.
Телефон бесцеремонно оторвал Пушкарного от любимого занятия К этому изобретению человечества он относился с ненавистью. По его мнению, телефон — это злой гений, сокративший наше личное общение. Навсегда утратился такой жанр, как эпистолярный. Люди не пишут писем, не встречаются за чашкой чая, ограничиваясь только обменом звонками. Но это было лишь частичным объяснением его нелюбви к аппарату. Пушкарный никогда не мог дозвониться домой — жена и две дочери навсегда парализовали линию связи. Дома от телефона он тоже не ждал радостей. Если звонили с работы, то, кроме головной боли, это событие ничего не доставляло. Еще большее раздражение охватывало Пушкарного, когда звонили во время обеда или ужина. Как правило, это был один человек — теща, которая жила в Москве, но руководствовалась своим распорядком, не совпадающим с семейным. Ее рассказы про стул и самочувствие продолжались часами.
Однако этот звонок Пушкарный простил. На проводе был Соколов.
— Здорово, старый! — Голос на том конце был не первой свежести. — Ты живой?
— Как говорит твой великий Адмирал, живее всех живых. Что у тебя?
— Пока ничего хорошего. Сегодня был в прокуратуре. Объяснялся.
— Аргументации хватило?
— Да там нормальные мужики, все понимают. Единственное, что меня настораживает, — уж больно грамотно составлена депеша.
— Деньги есть, можно и грамотного нанять…
— Так-то так. Но надоело отписываться из-за каждой твари. Не работаем, а больше объясняемся. Депутаты забодали. Чуть кто пожалуется — запрос… Слушай, у тебя как?
— Как всегда, в сейфе! — без околичностей определился Пушкарный. — Заскочи в «сороковой» и дуй ко мне.
Разговаривать по телефону на тему жалоб и депутатских запросов было не принято. Именно не принято, и все, а никак не потому, что «болтун находка для шпиона». Этот плакат висел во многих кабинетах Лубянки, но его не расценивали как предупреждение. В стенах конторы любили раритеты, а потому в иных кабинетах можно было увидеть полные собрания сочинений бывших членов Политбюро, работы которых вряд ли кто читал в здравом рассудке, — незахватанные корешки служили напоминанием о прошлом.
Что же касается телефонных разговоров, то опера за них не беспокоились, зная, насколько сложен путь, связанный с постановкой телефона на «контроль».
Если бы хоть один из свихнувшихся на теме тотального прослушивания попытался пройти этот путь, легенда была бы разрушена до основания. Сведения о фактической стороне этого дела, оглашенные на одной пресс-конференции в Министерстве безопасности, шокировали. И было от чего впасть в ступор. Например, в демократичной Швейцарии существуют технические возможности для прослушивания четырех тысяч телефонных линий. А в Советском Союзе, несмотря на несопоставимую со Швейцарией территорию и количество населения, таких возможностей — и, соответственно, линий — было в два раза меньше.
Кивнув дежурному, Олег стремительно ворвался в кабинет Пушкарного.
— Здесь карают государственных преступников? Здорово!
На угловом столике было что-то предусмотрительно накрыто белой салфеткой. Элегантные формы народного напитка угадывались и под этой маскировкой.
— Здорово! Тебя за смертью посылать… — Пушкарный извелся в нетерпении, наблюдая, как Олег выгружает бутерброды.
— Ты когда последний раз был в «сороковом»? Его уже два месяца ремонтируют. Продали капиталистам… Пришлось в ваш буфет идти. Нача-а-льничек! Ничего не знаешь.
— Ну, со свиданьицем! — звякнул стаканом Пушкарный.
Они не спешили приступать к делу: слишком тяжелым для обоих был день. Но передышка не могла длиться долго: проблем накопилось много, и их надо было обсудить.
— Итак, что мы имеем на сегодняшний день? — отвалившись на спинку кресла, начал Олег. — Лично я — ничего. Проверили ряд клиентов — пустышка. Владелец гаража отпадает. Мы его и так, и этак, но… Несмотря на свою хитрость, явно не имеет к контейнерам отношения. Да и, судя по нашим данным, вряд ли взялся бы. Вот ручки стреляющие сделать — тут он мастер.
— Где сейчас этот мастер?
— Где и положено — в «трюме».
— Это что такое?
— СИЗО. Как накрыли его в гараже, так и сидит бедолага. Хорошо, что хоть его собутыльников отпустили. Представляешь, только домой вернулись из зоны — и на тебе!