Мощная машина плавно неслась в потоке, выдерживая дистанцию с машинами сопровождения. Помпезный прием в корне разрушал немецкие стереотипы, усвоенные Катей в прошлые приезды. Встречавшие российские группы работники туристических агентств бывали раздражительными и зажатыми, что, в принципе, и понятно: наш турист зажмет любого. Привыкшие ничему не удивляться, зная, что от русских можно ждать чего угодно, они демонстрировали протокольное радушие, которое напоминало лягушку за пазухой. Их тошнило от скупердяйства «руссише туристен», тащивших все, что плохо лежит, и искренне полагавших, что все это сувениры. Спички, мыло, пепельницы уже с порога гостиничною номера летели в чемоданы, заполняя все пустоты. Вместо фирменных, изящно упакованных кусочков мыла на полках громоздились массивные мыльницы, купленные в Москве. Рядом с махровыми полотенцами, а потом и вместо них повисали наши родные — вафельные.
Но самый финиш начинался по вечерам — после возвращения групп с экскурсий. Надев лучшее, что у них есть, — голубые или розовые пеньюары, искренне считая их парадными нарядами, дамы с солидными бюстами дефилировали по коридорам отелей, поражая уборщиц и вгоняя в краску служащих мужчин. На ногах красовались пушистые тапочки без задников.
Хорошим тоном, свидетельствующим о тоске по родине, было пение «Калинки», «Подмосковных вечеров» и «Гимна демократической молодежи» после часа ночи. Однажды Катенька была свидетелем, как владелец отеля пытался вызвать полицию, дабы прекратить ночное исполнение патриотической песни «Едут, едут по Берлину наши казаки». К ужасу для всех, солисты не знали слов и речитативом повторяли только этот куплет, сопровождая его молодецким свистом в два пальца. Наутро возмущенный владелец долго предъявлял руководителю группы свои претензии.
Эти претензии Катенька переводила с использованием дополнительных идиом, дабы лучше дошло. На ее беду в гостинице в ту ночь находился бывший военнопленный японец, проведший в лагере под Иркутском пятнадцать лет. «Калинка» вызвала в нем бурю воспоминаний. Не зная об инциденте, он выкатил голосистым шахтерам из Горловки ящик пива, немедленно и прилюдно употребленный. Японец стал другом страны Советов, чувствующим русскую душу, а владелец отеля за глаза стал именоваться недобитым фрицем, хотя его возраст явно подкачал.
Хлебнув баварского, советские пролетарии тут же назло врагам исполнили для нового друга «Калинку» и «Трех танкистов». Особенно прочувствованно у них получились строки «и решили ночью самураи перейти границу у реки». На лице японца ликования не читалось. В нагрузку к репертуару ему вручили бутылку водки и нижнюю часть матрешки (верхняя была раздавлена в номере филейной частью шахтерской супруги).
Господи! Когда это было! «Мерседес» шуршал по ровному, как накрахмаленная салфетка, полотну автобана, и только шелест кондиционера да радиопереговоры службы безопасности нарушали комфорт.
В отеле их ждал вышколенный служащий фирмы «Шварбах» с ключами в руке. Катерине были выделены апартаменты — трехкомнатный люкс с кучей электронных примочек, двумя телевизорами, огромным холлом и двумя ванными комнатами. Зачем? По плану пребывания свободное время имело весьма относительный характер: все было расписано до минуты. Зная немецкую точность, можно было гарантировать, что в отеле они будут появляться не раньше полуночи. Следовательно, все эти «понты», как говорил Мицкевич, служили только одной цели, а именно той, ради которой «понты» и существуют: пыле-в-глаза-пусканию. На выделении апартаментов именно для Кати настоял Василь Василич, но было ясно, что бронирование второго номера тоже относилось к категории «понтов»: портплед Мицкевича уже лежал в холле люкса.
Обедали в маленьком, почти домашнем ресторане. На столе горели высокие свечи, не оставлявшие нагара. Президент фирмы Вольфганг Шварбах — пожилой мужчина с прекрасным цветом лица и тонкими пальцами — вел исключительно светскую беседу. Погода, дорога, «виды на урожай». После бокала красного вина, поданного к мясу, он впал в воспоминания. Оказывается, Шварбах воевал и чудом уцелел во время битвы под Москвой. Он был ранен, что и послужило основанием для демобилизации молоденького ефрейтора.
— Вы знаете, кто выиграл войну? — неожиданно спросил Шварбах. — Вашу войну… нашу войну выиграли раненые. Только в России люди, получившие ранения, возвращались в строй. Это невероятно.
— Почему? — заинтересовался Мицкевич.