Вечером к орионцу вернулся относительно нормальный вид. Он заворочался, ища удобную позу, пошевелил запекшимися губами. Я подползла к нему с фляжкой, воды в которой осталось совсем немного, на пару глотков.
— Пить будешь? — спросила хрипло. Мне и самой хотелось пить, но я берегла эти несколько глотков для орионца.
Локен открыл глаза, сфокусировал взгляд на мне и порадовал осмысленным, но с ноткой удивления, вопросом:
— Ты?
— Я.
Дальше случилось неожиданное: орионец, который весь день лежал близ меня и то ли умирал, то ли готовился к умиранию, довольно быстро для умирающего поднялся, схватил меня за плечо и спросил… нет, потребовал ответа:
— Ты?!
Я порадовалась, что Улыбашки все еще нет – он ушел добывать себе еду, и в смешанных чувствах посмотрела в лицо Локена. Оно исказилось и напряглось, голубые глаза зажглись жизнью. Мужчина, шатаясь, протянул руку и махнул передо мной, будто хотел развеять картину; чтобы подняться и махнуть рукой, ему пришлось истратить немало сил. Я подхватила его, не дала упасть. Локен вцепился слабыми руками в мои плечи и с трудом сглотнул.
— Воды? — предложила я еще раз.
Локен опирался об меня; я придержала его одной рукой, а другой, свободной, поднесла фляжку с водой к его губам. Пить он не стал, уклонился. Его больше не лихорадило, и я эгоистично понадеялась, что бред и жар его оставили. Потому что я ничего не знаю о том, как спасать людей, и не желаю нести ответственность за чужую жизнь…
— Не может быть… — протянул Локен, вглядываясь в меня. Голос его окреп, давая надежду, что и сам он, весь, скоро тоже окрепнет. — Ты мертва. Вы все мертвы.
Я с сожалением заключила, что никуда бред не делся. Но и в бреду орионец ждал от меня ответа и смотрел со столь мучительной мольбой в глазах, что я сжалилась и ответила как можно мягче:
— Но я же здесь, с тобой, и мое сердце бьется.
— Ты снишься, — печально молвил орионец и прикрыл утомленно глаза. Его тяжелая голова упала мне на плечо, он перестал за меня цепляться и стал сползать вниз. Я попыталась его задержать, ухватить, чтобы он не упал, не ударился, но безуспешно: больший вес всегда тянет за собой меньший.
Мы вместе завалились набок. На лоб орионца упала потемневшая от пота прядь; любительница порядка и опрятности, я инстинктивно откинула эту прядь, чтобы не лезла ему в глаза. Этот жест не остался незамеченным орионцем: он задрожал, лицо его снова исказилось, а глаза окончательно перестали видеть реальность.
— Я так виноват… — дрогнувшим голосом проговорил он. — Не уходи… хотя бы во сне. Обними меня, мама…
Мука на его лице не могла оставить меня равнодушной: я обняла мужчину, и он, почувствовав это, прижал меня к себе так крепко, как только мог; такое объятие сторонний наблюдатель мог бы назвать излишне интимным, но ни капли интима во всем этом не было. Локен прижимал к себе мать, а не женщину, и так прижимал, что я ощущала быстрые толчки его сердца совсем рядом со своим сердцем. Локен уже не был мучим лихорадкой, но мне по-прежнему казалось, что от него исходит болезненный жар, и что этот жар опасен и для меня. Я вспотела рядом с орионцем, но не пошевелилась, покуда дыхание его вновь не выровнялось, а сердце не стало биться в том же размеренном темпе, что и мое.
Когда же я осмелилась пошевелиться, чтобы переменить позу на более удобную, Локен уже спал.
Я проспала всю ночь и проснулась резко, от ощущения, что пропустила что-то. Дернувшись, я приподнялась и, нахмуренная, огляделась. Отовсюду капало; ливень уже прошел. Как же крепко я спала, что пропустила грохот, с которым вода изливается на джунгли?
Пошевелив полуонемевшей отлежанной рукой, в венах которой как будто не кровь застоялась, а толченое стекло, я посмотрела на Локена.
Негодник снова отполз от меня во сне, широко раскинул руки, и к тому же улыбался, да еще и блаженно, пьяно – так улыбаются в эйфории. Ему снится что-то хорошее?
Я по привычке потянулась к фляжке с водой, но она была пуста. Странно… Отчетливо помню, что вчера оставила немного воды на утро, смочить горло – себе или орионцу.
— Я… иду… — произнес Локен с придыханием.
Страшная догадка пронзила меня. После отравления я в какой-то момент ощутила необыкновенную легкость во всем теле, приятное качающее тепло – это была пьянящая эйфория. Не это ли самое сейчас ощущает Локен?