Я склонилась к самому его лицу и позвала:
— Локен! Просыпайся!
Он качнул головой.
— Умираешь?
На ум пришли вчерашние его обнимания с «матерью», полный вины и мольбы голос, искаженное страданием лицо.
Я схватила его за плечи и затрясла, вынуждая спуститься с безоблачного неба эйфории на бренную гебумианскую землю. Страх того, что в моем присутствии умрет человек, стал столь силен, что в кровь выплеснулась изрядная доля адреналина.
— Локен! — вскричала я, стремительно приближаясь к истерике.
Орионец вдруг открыл бесстыдные ясные глаза и ухмыльнулся:
— Испугалась?
На секунду я оторопела и, едва не умерев от избытка эмоций, немедля дала гаду пощечину.
— Как ты мог! — возмутилась я, но голос прозвучал в одинаковой мере и сердито, и радостно. — Совсем ополоумел?
Локена даже пощечина не остудила. Он засмеялся:
— Видела бы ты свое лицо, Унсури!
— Ты бы свое видел! — бешено пикировала я, поднимаясь. — Вставай, шутник доморощенный!
Локен поднялся очень уверенно для человека, который почти умер от интоксикации и бредил. Продолжая посмеиваться, он объяснил:
— Я уже вставал два раза – на рассвете и когда начался ливень; ты спала. Будить не стал, так сладко ты похрапывала.
— Я не похрапываю!
— Еще как. Потому я и пришел в себя: так мне в ухо заливала, тут бы и мертвый встал.
— Лучше бы ты умер! — пожелала я искренне.
— Если бы ты этого хотела, то выхаживать меня не стала, — сделал он логичный вывод. — Где моя одежда? Я не нашел.
Я показала, где одежда орионца. Локен начал одеваться. Только тогда и стало заметно, насколько он слаб и как плохо выглядит: ноги дрожат; руки словно отяжелели; морщится, поворачивая голову; кожа все еще имеет нездоровый цвет; под глазами синева; лицо остается одутловатым.
Я имела полное право злиться на Локена за мерзкую выходку, но злиться не получалось. Сейчас важно лишь то, что он жив и в своем уме.
— Очень плохо? — не без сочувствия спросила я, когда Локен пошатнулся.
— А что, ты уже успела забыть, каково это?
— Ничего я не забыла. Просто я знаю, от чего чуть не умерла, а вот почему ты – неизвестно.
— Тут не угадаешь, Унсури: аллергия, паразиты… К тому же я младший. Нас может убить любая мелочь.
— Ты едва стоишь, — покачала я головой. — Тебе бы еще отдохнуть.
— Я быстрее приду в норму, если заставлю себя держаться на ногах и ходить.
Одевшись, Локен выпрямился было, но слабость согнула его снова. На моем лице появилась улыбка, когда я заметила, что собственная слабость вовсе не злит орионца, а забавляет. «Экий я смешной и беспомощный», — говорило его лицо. Будь на месте Локена центаврианин, его бы такое незавидное положение заставило уверовать в собственную никчемность и сникнуть.
Я подошла к Локену и дала ему о себя опереться. Он принял мою помощь без типично мужских бессмысленных заявлений вроде «Я сам», и обратил на меня лукавый взгляд.
— Я должен поблагодарить тебя за то, что возилась со мной, не бросила, не подала знак военным. Но я тебе иное скажу: не следовало меня спасать, Унсури. Я не тот человек, за чью жизнь стоит бороться.
— Думаешь, я спасала тебя по доброте душевной? Тебя – высокомерного нахала и шовиниста? Локен, я отлично понимаю, что для человечества и вселенной ты не представляешь никакой ценности, более того – приносишь вред. Спасла я тебя только потому, что сама, к большому сожалению, в джунглях выживать не умею. К тому же, если что, вину за похищение гибридов могу скинуть на тебя и Гетена. Так что не обольщайся. По велению сердца я бы тебя спасать не стала.
— Хорошо, — не знаю, поверил ли мне орионец, но такой ответ он принял и обвел взглядом окружающую нас зелень. — Мы должны идти дальше, но теперь, Унсури, ты будешь за главную.
— Прежде расскажи всю правду о Гетене и о себе.
— Потом.
— Нет, сейчас, пока ты слаб.