Гробовое безмолвие и тихие вздохи продолжались недолго. Скинув с себя пелену потрясения, брат Конлет обрел, наконец, дар речи.
– Да осветит ваш путь свет Тарумона Милосердного, – неровным голосом, но вполне громко произнес он.
Годфри с неохотой оторвался от губ Ребекки, но продолжая ее крепко прижимать к себе, неторопливо повернул голову к храмовнику.
– Да, снизойдет Его Благодать на ваше чело, – недовольно проговорил паренек, стараясь поставить в известность священнослужителя, что крайне огорчен тем, что его отвлекли от плотских забав.
Брат Конлет, почувствовал, как в его тщедушном разуме воспламенилась искра ярости. Этот зазнавшийся щенок, не только кичился своим титулом да холодно относился к представителям церкви, так еще бесстыдно развлекался с местными девицами в лесу, пренебрегая приличиями.
– Позвольте полюбопытствовать Ваше Высочество, чем вы занимаетесь в столь поздний час под сенью Дубравы? – речь храмовника звучала елейно, не выдавая презрения.
Ребекка стыдливо уткнулась лицом в плечо Годфри, вложив в руки друга бразды правления своей судьбы. Златовласка, даже если бы и пожелала, не смогла промолвить ни слова. Она усердно стремилась унять дрожь, которая охватила тело, то ли от страха, толи от стыда, то ли от минувшего поцелуя. Да к тому же, ладонь Годфри все еще находилась на ее бедре, и казалось, обжигала, подобно раскаленной стали.
Но сам юный барон был холоден, словно лед, как и полагается аристократу. Его губы скривились в усмешке. Он одарил священника ироничным взглядом и лишь потом, с ехидством промолвил:
– А что вам пришло на ум, когда вы созерцали нашу тайную встречу?
Бордовая краска залила лицо и лысину, идеально сияющую в свете луны, а в душе упитанного святоши разразилась буря, готовая вырваться наружу смертоносным ураганом. Ярость подстегивалась тихими смешками, что раздались в рядах храмовников.
– Вы прелюбодействовали, – брезгливо процедил он, надеясь этим задеть заносчивого дворянина.
Годфри хитро улыбнулся и рывком головы откинул назад прядь светлых волос. Этот толстяк явно точил на него зуб. Ну, что же, и молодой барон не намерен оставаться в долгу.
– У людей, не обладающих саном, происходящие события носят множество названий. Мы занимаемся любовью, предаемся усладе, утопаем в объятьях страсти, наслаждаемся плотскими утехами…
– Достаточно! – резко оборвал его храмовник, озлоблено сверкая глазами, когда смешки в толпе братьев стали громче. А один из адептов вовсе вынул из сумы на плече уголек да обрывок бумаги и стал спешно записывать слова юноши.
– Я искренне рад, что донес до вас смысл моих действий в лесу. А теперь, если вы не против, могу ли я продолжить? И желательно, без вашего присутствия, ибо боюсь, что наш милостивый Пророк, взыщет плату со всего ордена, если вы так и будете лицезреть, как я утопаю в объятьях этой юной девы.
Была бы воля брата Конлета, он бы, сию же минуту, схватил этого наглого мальчишку за его белобрысый хвостик и хорошенько бы ударил оземь. Но первое правило устава гласит: что храмовник, избравший путь Вечного света, не должен проявлять негативных эмоций, а следовать ученьям Пророка, то есть, все поступки совершать хладнокровно, тщательно взвешивая факты и доказательства.
– Мне очень жаль, Ваше высочество, но вам придется покинуть Дубраву. Ибо, я нахожусь здесь по распоряжению капеллана, – с нескрываемым злорадством, промолвил он.
Ребекка почувствовала, как ее сердце бешено заколотилось, она еще крепче прижалась к Годфри, ощущая его ровное дыхание и крепкую руку на своей талии. Храмовники рыщут в лесу по указу Верховного жреца? Не к добру это!
– Не будете столь любезны, огласить сие распоряжение, – непринужденно проговорил барон, успокаивающе проведя ладонью по спине златолвласки.
– Я не обязан…
– Обязаны, Ваше преподобие! – бесцеремонно перебил юноша.– Любое распоряжение капеллана должно быть донесено до владельцев феода. Вы можете отнекиваться перед крестьянами, ремесленниками, купцами, но не передо мной. Я знаю законы Мендарва, не хуже вашего. Если вы помните – я сын барона, а не оборванец, ютящийся в канализации Форга! – Годфри повысил голос, а во взгляде блеснули искры негодования.
Брат Конлет тоже одарил юнца испепеляющим взором, и, стремясь не потерять контроль, с натугой продекламировал указ Псилона, который знал наизусть.