– Так вот, стоит этот подозрительный тип и водит руками по травам, молча, ничего не спрашивая, и то и дело, капюшон на лоб натягивает. Я с Беллой потолковал толику. Поведал о моем недуге. Она, тут же мне всучила целебное снадобье. А я ей, пятьдесят медяков за настойку честно отдал.
– Многоуважаемый Финли Блейк, – затянул было ту же песню брат Конлет.
– Я понял – суть! – перебил толстяк и продолжил повествование. – Пока я судачил с целительницей, этот черноволосый бес, молча стоял рядом и рассматривал травы, словно подслушивал наши разговоры. Ничего не спрашивал, ничего не покупал и ни спешил уходить, – повторился Финли.– И тут, меня словно поленом огрели по голове. Я уразумел, что-то неладное с этим парнем. Но перед тем, как уличить во лжи аспида, я должен был убедиться, что он нелюдь. Негоже клеветать на порядочных господ. Единственное, что мне пришло на ум – это сдернуть капюшон с чужака. Уши лазутчика и раскрыли его истинное обличье. К счастью, мой топор всегда со мной. Не успел гаденыш и пару шагов ступить, дабы пуститься в бега, как мой верный товарищ рассек его хребет, словно тушу молодого оленя.
Брат Конлет и половина зевак брезгливо скривились, живо представив произошедшую картину. А Финли мерзко загоготал, словно насмехаясь над реакцией толпы.
– Ты совершил великое дело, дитя. Да с ниспошлет Тарумон Милосердный на тебя благословение Создателя. Приходи завтра в замок и получи заслуженное вознаграждение. Барон Данкос, непременно отблагодарит тебя звонкой монетой, – произнес слащаво брат Конлет, с опаской покосившись на топор мясника.
Финли засиял, как начищенный пятак, чувствуя приторный аромат деньжат.
– Пусть Свет Тарумона Милосердного будет прибывать вечно в сердце, вашего преподобия, – поклонившись, пробормотал он. Затем мясоруб спешно направился к своей лавке, осознав, что его миссия на сегодня выполнена, и храмовник более не нуждается в его услугах и объяснениях.
Брат Конлет проводил здоровяка презрительным взглядом, и лишь, когда тот скрылся за ширмой из козьих шкур, обратился к собратьям низшего ранга.
– Найдите повозку и увезите тело в лес. Выбросите его в глубокий овраг на съедение волкам.
Два послушника кивнули и быстрым шагом отправились к постоялому двору, где стояли фургоны, в которых священнослужители прибыли из Форга.
– Расходитесь, возлюбленные дети Создателя. Не марайте свои души лицезрением трупа нелюдя, – произнес брат Конлет, обращаясь к зевакам. Заметив, в неохотно разбредающейся толпе, Ребекку, храмовник широко улыбнулся девушке. Улыбка его была скорее отталкивающей, нежели доброжелательной. Златовласка через силу ответила ему тем же. Удовлетворившись безмолвным приветствием, священнослужитель развернулся и направился в сторону Беллы, которая, растерянно стояла у своего столика с травами.
Ребекка непроизвольно сжала кулаки. Она, с огромным удовольствием, сейчас бы стукнула по лысой макушке церковника, так холодно решившего вместо погребения, бросить тело несчастного юноши на растерзание диким зверям.
– Даже не думай, – раздался над ухом строгий шепот Артура. – Одно гневное слово и храмовники отправят тебя на костер.
– Отец, нельзя допустить, что бы бедолагу, просто бросили в Дубраве, – с горечью тихо промолвила девчушка, глядя, как несколько адептов, заворачивают тело в плащ, пропитанный кровью.
– Дочка, не лезь в деяния Тарумона Милосердного. Я не переживу, если тебя обвинят в пособничестве эльфам.
– Я не понимаю. Не понимаю почему, наши жители так ненавидят нелюдей. Что они нам сделали? Никто же не трогает мендарвцев на территории Большой земли? Почему же наши соотечественники, так злостно уничтожают иные расы?
Артур пугливо огляделся по сторонам, дабы убедиться, что их никто не слышит. Зеваки разбрелись по своим делам в разные концы рынка. Храмовники, занятые мертвым эльфом, ничего не замечали вокруг, недовольно ворча под нос, что-то про запачканные рясы. Брат Конлет о чем-то переговаривался с травницей, которая, непрерывно качала головой и разводила руками.
– Здесь не место для таких разговоров. Пойдем домой. Как-нибудь я все тебе объясню. И про законы, и про ненависть, и про трусость. Но не сейчас, и не в окружении священнослужителей, с нетерпением ожидающих, кого обвинить в государственной измене или вероотступничестве, – Лангрен осторожно обнял за плечи дочь и повел ее прочь от базарного плаца.
Ребекка тихо всхлипнула и, склонив голову, чтобы встречный люд не видел ее мокрых глаз, послушно побрела в обнимку с отцом.