Почему я так поступаю именно с ней? Все просто. Потому что это легко. Да, по сути папашу моего соблазнила ее мамка. Но наблюдать за тем, как она пытается казаться сильной, независимой. Как старается держаться, несмотря на все мои выходки, намного интереснее. Думает, что я не вижу ее страх, ее боль. Ошибается. Я наслаждаюсь этим. Наслаждаюсь тем, как ломаю ее.
Мне глубоко насрать на всех: и на отца, и на этих двоих. Но тьма, что поглотила меня уже давно нашла свою жертву. Уж слишком я увяз в ней, и теперь мне нужно лекарство, то, что немного остудит этот нестерпимый пыл.
Я наблюдаю за ней исподтишка, изучаю ее реакции. Как дергается уголок губ, когда я делаю ей больно. Как дрожат руки, когда она пытается сохранить лицо. Знаю, какой эффект на нее произвожу. Но она продолжает играть в свою игру. И это меня бесит еще сильнее.
В моменты, когда она смотрит на меня своими серыми глазами, в которых плещется страх, я чувствую удовлетворение. Я знаю, что разрушаю ее, но не могу остановиться. Мне нужно еще больше боли, еще больше страха. Мне нужно доказать, что она такая же, как и ее мать.
И я буду продолжать играть с ней до тех пор, пока не добьюсь своего. Пока не увижу в ее глазах полное опустошение. Пока не удостоверюсь, что от той наивной девочки не осталось и следа. И тогда, возможно, я смогу двигаться дальше. Возможно тьма немного стихнет. Но пока… пока игра только начинается.
Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Что эта ненависть ко всему миру пожирает меня изнутри. Но потом я вижу ее, и все начинается заново.
Меня до хера достали приказы и вечные требования отца. Он помыкал не только мной, но и матерью, диктуя ей, что есть, как жить, как дышать. Врачи твердили о болезни как о причине ее ухода, но разве не он был истинным катализатором этого кошмара? Стресс, чертова депрессия, таблетки, которые она пила в тайне - все это уже вело к концу. Но к более трагичному.
Я как-то наткнулся на нее, когда она выпила какую-то дрянь и начала гонять. Металась по дому с безумной улыбкой на лице, словно сорвавшаяся с цепи пациентка психиатрической клиники. Увидели бы ее такой - сразу бы увезли.
Она была единственным человеком, удерживающим контроль над моей тьмой. Умерла она, умерло и все живое во мне.
Я итак был не в себе, лез в драки постоянно, спорил с отцом, ломал тут все, что под руку попадется, гонял как сумасшедший на безумных скоростях. Но после ее смерти все границы стерлись. Я стал хуже. Страшнее. А ненависть во мне сильнее.
Я чувствую, как внутри меня клокочет ярость. Ярость на отца, на нее, на самого себя. Эта ярость - мой постоянный спутник, моя тень, преследующая меня повсюду. Я пытаюсь избавиться от нее, заглушить, но она лишь разгорается с новой силой.
Не удержавшись, я даже как-то попробовал кое-что. Не настолько сильное, но хорошо расслабляющее. А потом и вовсе втюхался в какую-то группировку,
Чем дальше, тем больше я погружался в этот омут. Группировка оказалась сборищем таких же отбросов, как и я сам, искавших выход своим темным импульсам. Наркотики, подпольные бои, грабежи - все это стало моей новой реальностью. Я топил свою боль в алкоголе, забивал дурь травой, но ничто не помогало. Ярость не утихала, а лишь разгоралась с каждой новой выходкой.
Оттуда я ушел из-за одного случая. Сбил кого-то, находясь по кайфом. Отделаться я, конечно, отделался. Тот чувак получил легкую травму и деньги отца сыграли свою роль. Но с тех пор я бросил это дело. Было нелегко. Невероятно сложно. Но рядом были те, кто заставил меня прийти в себя.
После того случая я завязал с наркотиками и группировками, но это не сделало меня лучше. Скорее, еще хуже. Теперь мне приходилось один на один оставаться со своей ненавистью, у нее больше не было отвлекающих факторов. И она только росла.
И вот теперь я снова нашел, на что отвлечься.
Я смотрел на нее, и моя рука непроизвольно сжималась в кулак. Желание сломать ее, причинить боль становилось невыносимым. Но я сдерживался, по крайней мере, пока.
Я знал, что снова сделаю ей больно. И знал, что не смогу остановиться. Она стала моим новым ядом, одурманивающим сильнее любого порошка. Причиняя ей боль, я на миг усмирял своих собственных демонов.
За ту пощечину она тоже ответит. Непременно.
Она до сих пор жгла щеку, напоминая о ее дерзости. Как она посмела поднять на меня руку? Она еще не понимает, с кем связалась.
- Слышал, ты бросила учебу, - голос отца, как лезвие, рассек тишину. Началось. И двух дней не продержался. - Не собираешься возвращаться, Эва?
Эва...
Ей это имя совсем не идет. Другое дело - Киана.
Не понимаю, отчего ее передергивает, когда ее зовут именно так, но в этой реакции есть своя прелесть. А потому специально зову ее Кианой, намеренно выделяя это обращение при каждой возможности.