- Идиот, - с чувством проговорил Энрик, будто его могли услышать, - это же лак. Туанская косметика.
- По-моему, - оживленно заметил Пепс, - они здесь прозябают в первобытном состоянии. Взять то же заявление Эмбер: "Плясать голым на столе". Верх невежества! Они понятия не имеют о туанских обычаях. Там же воротник расстегнуть - уже неприлично, не говоря о чем-то большем.
- Да-а-а, - протянул Энрик, - я устал на Туа танцевать в двух сплошных трико и пяти простынях.
- Вот я и боюсь, - осторожно закруглил Пепс, - что, пока ты тут отрываешься в одной набедренной повязке, там, - он показал вверх, - собралась вся Манаала и решает вопрос о нашей нравственности. Нас запросто лишат въездной визы, и останемся здесь пропадать.
- Пронесет. Мотай дальше.
- Канал VII, "Экстра-Люкс".
- Что думает об успехе Энрика Канк Йонгер? Скажи, Канк.
- Парень знает, как бутки рубить, однозначно. Ну, централ же! Однако он избаловался. У нас наворотов меньше, а навар не жиже.
- Может ли киборг обладать правами человека? Завещание Хлипа и судьба Файри в центре общего внимания. Эксцентричный миллионер Каспар Амальрик уже десять лет выводит в свет как свою супругу кибер-женщину Мануэлу, но этот союз человека и робота не зарегистрирован законом, и Церковь отказывается освятить их брак перед лицом Всевышнего.
- Пусть придут ко мне, - откомментировал Энрик, - я их обвенчаю. Дальше, дальше...
--Канал 17, - замогильным голосом объявил Пепс.
Вихляясь и гримасничая, развязно застрекотал Отто Луни - в галстуке на голое тело и в трусах с подтяжками:
- Видали? Семь часов танцевать с полной выкладкой, со всякой сложной акробатикой - и так всем оттоптать мозги! При этом он дышать не забывает и местами даже кое-что поет. Человек на это не способен! То есть - обычный человек. Но Пророк к нам явился из мира, где давно уже насобачились сращивать мозги с машинами. Ответ ясен: Энрик - зомби! Его мозг нашпиговали электродами, а движениями управляют с пульта. Он - дистант. Поясняю, это делается так...
Кадр сменился. В студии туанец, разрисованный немыслимыми пятнами, страшно кося глазами врозь, лупит руками и ногами по клавиатурам, от которых вверх уходят провода - перекинутые через балку, они крепятся к конечностям нескладного дистанта. Дистант в ускоренном темпе выкидывает ноги, крутит выпяченными видеокамерами, чьи объективы обрамлены ресницами с палец длиной, и щелкает клешнями, постоянно приседает и совершает непристойные телодвижения...
- Все, - Энрик безвольно обмяк на подушках. - Врача, лед на голову и какого-нибудь сока покислее - виноградного, что ли...
* * *
Вместо шума и грохота - безмолвие гробницы; вместо сора и грязи ровная чистота стенных панелей; вместо из- менчивого света солнца - бледное бестеневое свечение; вместо жизни - смерть...
Селена тихо подошла к Фосфору и присела на корточки.
Дверь, пропустив ее, скользнула на место, отсекая камеру 12 к от коридора.
Селене казалось, что она слышит свое дыхание, и она, часто мигая, чтобы подавить подступающие слезы, глядела перед собой.
Умом она понимала, что Фосфор - киборг, что для него нет ничего страшного в том, что ему повыдергали внутри штекеры, передающие сигнал от мозга на контракторы, и отключили радар. Она понимала - и знала, как никто другой, что
он непредсказуем, неуправляем и опасен и то, что сделано с ним, сделано недаром. Более того - даже сейчас она боялась его, полностью обездвиженного и брошенного в изолятор. "А вдруг, - пульсировала где-то в подсознании мысль, вдруг он встанет, и что... что ты будешь делать дальше? Куда бежать? Ты помнишь его хватку? Мертвецы - обманщики; они изображают из себя бесчувственных и неподвижных, но в любой миг готовы наброситься, а он жив - его мозг работает, он может видеть, слышать и говорить. Вот сейчас встанет... Вот шевельнулась рука..."
Но это неправда. Истощенные, измученные заточением чувства лгут, наполняя воображение призраками.
Все так же сух и спокоен свет, все так же недвижимо тело Фосфора.
Он лежал на полу в той же позе, в какой его оставили те, что внесли сюда вчера: на спине, руки и ноги чуть разбросаны, голова откинута набок, веки полузакрыты. Селена словно видела труп в морге. Майка на нем была разорвана; на коже темнели несколько пулевых отверстий и длинный шов по средней линии живота со стягивающими скобами и грязными потеками из раны. Словно его расстреляли, а потом анатомировали... Селена не могла отделаться от чувства, что перед ней покойник - так это окоченевшее тело не совпадало с ее последними воспоминаниями: Фосфор танцует, идет, держа спину и приподняв голову, злится, смеется, причесывает ей волосы, проникновенно и пытливо заглядывая в глаза.
И теперь это тоже он - не вздохнет, не шелохнется; грудная клетка застыла, тепло ушло, кожа прохладная и побелевшая, с неживым отливом, с зеленовато-синими тенями на лице; глаза запали, нос заострился...
Преодолевая страх, Селена придвинулась поближе. Черные волосы свалялись и растрепались, посерели от пыли, облепили спутанными прядями лицо.
И он жив?
- Фосфор, Фосфор... - негромко, с замиранием сердца позвала Селена.
Ничего - веки не вздрогнули, глаза не повернулись.
Жалость и тоскливое щемящее чувство утраты переполнили душу, и слезы, предательские слезы, свидетельство слабости, побежали по лицу. За последние дни Селена часто плакала, никого не стесняясь. Горячая капля прокатилась по щеке, на миг зависла и упала вниз на лоб Фосфора.
Боже, как это глупо - сидеть в изоляторе и плакать над телом киборга. О чем? Селена и сама не сказала бы, о чем так горько сожалеет. Может быть, в ней проснулась маленькая девочка, которая когда-то, давным-давно, рыдала над сломанной куклой, и из памяти наплывал нежный и любимый голос:
"Да не плачь ты... Папа почистит контакты, и снова твоя кукла будет ходить, как живая..."
Как живая...
- Фосфор... - Селена погладила по его лицу, провела рукой по волосам. Достала расческу и, всхлипывая, начала медленно разбирать и причесывать волосы Фосфора, укладывая их ровной волной по плечам.
- Зачем, зачем все это, - - шептала она, уже успокаиваясь, - какая глупость...
Серьезная профессия, цель, карьера, рост по службе - ничто, ничто это не может утешить маленькую девочку, у которой сломалась кукла. Тогда, давно, в ее мир впервые вошла смерть; девочка плакала не над игрушкой, она плакала от одиночества и бессилия перед лицом нового страшного открытия, которое ворвалось в ее светлый безмятежный мир. И Селена снова ощущала себя той маленькой девочкой, словно образ вернулся и взял ее в плен.
Уложив волосы Фосфора и поправив ему голову, чтобы лежала прямо, она достала пол-литровую упаковку воды и, приладив к ней носик, бережно вложила его между губ Фосфора. Вода заполнила рот, блеснула на зубах. Неужели он откажется пить? Кожа испаряет влагу, он потерял жидкость через раны, поэтому кожа так изменилась; и, конечно, никто его не поил. Сколько они собираются держать его на выключении? Неделю, две, три? Пока кожа не ссохнется и не к потрескается, не начнет шелухой отпадать от биопроцессоров. Озерцо приподнялось к губам, когда последовал первый глоток, затем еще и еще.
Селена обрадовалась, как если бы на ее глазах умирающий стал возвращаться к жизни. Она держала пакет с легким наклоном, стараясь, чтобы приток совпадал с глотками и вода не переливалась через углы рта. Она не замечала, как от не- удобного положения затекли ноги и устала рука. Она готова была сидеть так часами.
Вода кончилась.
Веки Фосфора дрогнули, приподнялись; он посмотрел на Селену и, едва шевеля губами, почти беззвучно произнес:
- Спасибо...
Глаза его закрылись. Больше он ничего не сказал.
* * *
Хиллари в исследовательском отделе подписывал бумаги, которые ему с двух сторон по очереди подавали Гаст и Чайка. Хиллари окончательно утвердился в решении сделать из своего личного кабинета неприступную крепость, где он мог бы укрыться от осады бухгалтеров, менеджеров, входящих и исходящих, от того бумажного вала, который он, как шеф проекта, обязан был контролировать и визировать. Чтобы не приводить босса каждый день в бешенство, Гаст складировал папки у себя, обещая соискателям виз подсунуть их Хиллари, когда у того будет время и хорошее расположение духа, и сейчас он честно отрабатывал свои посулы. Необходимо было оформить документацию на ближайшие две недели до конца месяца, чтобы проект не встал. Папки были разложены на столе, на полке, на коленях у Гаста; некоторые он держал в руках. Он путался и забывал, где чьи и что в них.