– Некие «Долботрясы», – ответил тот, показывая рукой на наклеенную прямо на перегородку автобусной остановки афишу.
«Действительно, панк-группа “Долботрясы”, из Москвы, – убедился Барский, прочитав афишу, – а раз вход на площадь свободный, значит, оплачено это выступление из городского бюджета. Так вот на что денежки народные расходуются!»
– Пошли ближе к сцене, – обратился он уже вслух к Змееву, – посмотрим на этих «долбодятлов» поближе.
Толпа оказалась не очень плотной, и они аккуратно стали пробираться сквозь нее к возвышению сцены. Чем ближе, тем грохот и гул становились сильнее. Слов песни разобрать было невозможно, но, по всей видимости, так и было задумано. Это же панк-группа, а для панков – чем хуже, тем лучше. Солист («главпанк», как окрестил про себя его Барский) скакал по сцене нервной гориллой, катался по полу, дрыгал ногами, визжал, рыгал и разве что не пердел в микрофон. Его коллеги по группе вели себя чуть более сдержанно, но, видимо, только потому, что им еще приходилось извлекать звуки из музыкальных инструментов, а не только орать ртом.
Перед сценой бесновались самые рьяные и преданные фанаты группы. Молодые парни в кожаных клепаных куртках, с ирокезами на головах или просто с татуированными лысыми черепами. Имелись среди них и девушки, но тоже какие-то обритые и ярко размалеванные. Всего их было человек двадцать-тридцать, не больше. Но для маленького Глахова и это казалось слишком. Хотя, возможно, данную массовку московские «Долботрясы» привезли с собой из столицы, для разогрева реальной публики и в качестве сопроводительного шоу поддержки. Остальной народ находился от сцены чуть поодаль. Люди хотя и притопывали в такт музыке, было видно, что для провинциальных горожан подобные исполнители приходились явно в диковинку, что относятся они к ним настороженно и даже с некоторой опаской.
– Как тебе?!. – проорал Барский, нагибаясь к самому уху Змеева. – Нравятся столичные Уотти Бьюкэны?
– Бьюкэны – это те, которые перед сценой скачут, – рискуя сорвать связки, откликнулся Змеев. – Тот, что на сцене, мне больше Андрюшу Панова напоминает, в лучшие его годы.
– Восьмидесятые возвращаются? – пошутил Алексей Николаевич.
Змеев неопределенно пожал плечами и покрутил головой. Они стояли на самой границе между вяло шевелящейся толпой горожан и горсткой беснующихся панков у сцены. «И зачем мы сюда лезли?» – вдруг с удивлением подумал Барский. Музыку подобного рода он не любил, да и за музыку-то не считал. Как будто не они, а упомянутая Змеевым мистическая «личная сила» привела их на площадь и протолкала сквозь толпу до самой сцены. Но вот зачем?..
И в этот момент он увидел Ныша!
Того самого, с которым он когда-то работал в котельной. Работали они, нужно признаться, душа в душу, самая интеллектуальная была смена и самая дружная. Хотя порой и спорили до посинения. Того самого Ныша, который в мае двухтысячного вдруг приперся к нему с каким-то таинственным дипломатом, переночевал, а на утро резко отбыл в Москву (все с тем же дипломатом, который он из рук ни на секунду не выпускал). Того самого, в поисках которого к Барскому затем заявились два довольно странных, совершенно не типичных бандита интеллигентного вида. Вернее, заявились они тогда не в поисках самого Ныша, а в поисках его таинственного дипломата. Барского эти бандиты не тронули (выжрали с ним два литра водки и мирно удалились), а вот оказавшегося в его подъезде в тот же день совершенно непонятным образом директора реабилитационного центра «Кронос» Гынду Петра Владимировича расстреляли довольно жестко. Пять огнестрельных. Четыре в грудь и один в голову, контрольный…
Все это промелькнуло у Алексея Николаевича в памяти за сотые доли секунды. Ныш, Гында, бандиты, убийство, дипломат… Ныш!.. И вот, спустя два с половиной года, он снова его увидел. Да, тот несколько изменился. Как-то повзрослел, что ли, возмужал. Стал более холеным. Но, несомненно, это был именно он!
Ныш стоял слева от сцены, привалившись к ней спиной, и что-то читал в пейджере. На плечи ему была накинута дорогая дубленка, под которой угадывался не менее дорогой деловой костюм, голову украшала норковая шапка. До скакавших по сцене панков, как и до всего концерта в целом, ему, казалось, не было совершенно никакого дела. Оставалось непонятным, что он, в таком случае, тут вообще делает, но…
Словно почувствовав что-то, Ныш вдруг замер, убрал в карман пейджер (…Pepsi, пейджер, MTV – подключайся к самым-самым!..) и, поискав в толпе взглядом, заметил Барского. Глаза его расширились, лицо расплылось в улыбке. Он замахал руками, что-то при этом крича, но разобрать слов в грохоте музыки и реве толпы было невозможно. Сообразив, что его не слышат, Ныш весьма недвусмысленным жестом стал показывать Барскому, чтобы тот подошел к нему. Ухватив Змеева за рукав, Алексей Николаевич потащил его в обход кучки пляшущих панков за кулисы. Тот не сразу сообразил, в чем дело, но упираться не стал.