Телефонные будки заняты. Наконец освобождается одна. Звонит маме — через океан, через континенты. — Курт? Который час? — Не знаю, мам. Где-то между вчера и завтра. — Ты в порядке? — Да. Долетел до... промежуточной точки. — Береги себя, сынок. — Обязательно.
Вешает трубку. До посадки час. Сидит, смотрит на людей. Китайцы, вьетнамцы, тайцы, малайцы. Все куда-то спешат. У всех есть цель. У него тоже есть. Отомстить за Эрика. Только как — до сих пор не знает.
Воскресенье. Снижение над Бангкоком
Последние минуты полета. Внизу — зеленые поля, изрезанные каналами. Золотые точки храмов. Река, извивающаяся как змея.
"Страна улыбок", — вспоминает Курт из путеводителя. Интересно, Тонг По тоже улыбается? Улыбался, когда бил Эрика?
Стюардесса проходит, проверяет ремни. Улыбается. У всех тайцев одинаковая улыбка — вежливая, непроницаемая. Как маска.
Самолет касается полосы. Аплодисменты. Курт сжимает четки от монаха. Не знает ни одной молитвы, кроме "Отче наш". Шепчет ее.
Выходит в тропическую жару Бангкока. Влажность как удар. Воздух густой, пахнет специями и выхлопами.
Первый шаг на тайской земле.
Где-то в этом городе — Тонг По. Где-то в этом городе — ответы. Где-то в этом городе Курт Слоан либо отомстит, либо умрет, пытаясь.
Но сначала надо найти выход из аэропорта. На указателях — загогулины тайского алфавита. Разговорник не помогает — там нет фразы "Где выход для человека, который прилетел умирать?"
Идет за толпой. Как все последние дни — просто идет за толпой и надеется на лучшее.
СТЕНДАП ДЛЯ ТЕХ, КТО ПОМНИТ
Прокат кассет в продуктовом магазине. Помните? Между молочным отделом и хлебом — стойка с видеокассетами. Потертые коробки, выцветшие обложки. И ОН — на доброй половине из них.
"У вас есть что-нибудь с Ван Даммом?" — спрашиваешь у продавщицы. "А какой тебе? Где он дерется или где танцует?" "Где и то, и другое." "А, 'Кикбоксер'. Только вчера вернули. Еще теплая."
Теплая кассета. Как свежий хлеб, только для души.
Приносишь домой. Ждешь, когда все разойдутся по своим углам. И тогда — твое время. Ты и он. Ты и Курт Слоан, летящий через полмира за справедливостью.
Знаете, за что мы любили эти фильмы? За простоту. В них все было понятно: вот добро, вот зло, вот любовь, вот месть. Никаких полутонов. Никаких "все сложно". Никаких "надо потерпеть".
Он не терпел. Он действовал.
И мы, глядя на экран, вспоминали — мы тоже умеем действовать. Мы тоже сильные. Просто забыли об этом за ворохом ежедневных забот.
Помните тот момент, когда он учится новому стилю боя? Падает, встает, снова падает. Синяки, ссадины, боль. Но встает. Каждый раз встает.
Мы узнавали себя. Только наши падения были другими — несданный экзамен, потерянная работа, предательство близких. Но мы тоже вставали. Каждое утро. Каждый божий день.
А этот танец в баре... Господи, этот танец! Не из-за красоты движений (хотя движения — отдельная песня). А из-за уверенности. Абсолютной, непоколебимой уверенности в себе.
Когда ты в последний раз так танцевала? Не для мужа, не для гостей на свадьбе подруги. Для себя. Просто потому, что тело хочет двигаться, а душа — петь.
Мы забыли, как это — быть уверенной в своей красоте. В своей силе. В своем праве на счастье.
Но каждый раз, перематывая кассету на начало (помните этот звук — ж-ж-ж-щелк?), мы вспоминали. На два часа становились теми, кем мечтали быть. Сильными. Красивыми. Непобедимыми.
А потом возвращались к жизни. Но что-то оставалось. Маленький огонек. "Если он смог научиться драться по-новому в тридцать лет, может, и я смогу научиться... жить по-новому?"
И учились. Потихоньку. Незаметно. Новой профессии. Новому отношению к себе. Новому счастью.
Прокат кассет давно закрылся. Тетя Надя на пенсии. Видеомагнитофоны пылятся на антресолях.
Но иногда, листая каналы и натыкаясь на знакомые кадры, мы замираем. Курт Слоан все еще летит в Бангкок. Все еще молодой. Все еще полный решимости изменить то, что изменить нельзя.
И мы улыбаемся. Потому что знаем секрет: можно. Не все, не сразу, не без шрамов. Но можно.
Спасибо тебе, Курт Слоан из потертой кассеты. Спасибо за то, что напоминал нам в самые темные времена: мы достойны большего. Мы способны на большее. Мы — больше, чем кажется.