Транспорт приезжает.
Это — маршрутка.
Я видел транспорт в разных странах. Тук-туки в Бангкоке — это как аттракцион «выживи или умри весело». Автобусы в Мексике — это лотерея, где главный приз — доехать до места. Метро в Нью-Йорке — это отдельный вид спорта.
Челябинская маршрутка — это всё вышеперечисленное, возведённое в степень «что вообще происходит».
Она подъезжает: жёлтая, помятая, с вмятинами в таких местах, где вмятин быть не должно физически. Как будто её роняли с высоты. Несколько раз. И каждый раз она вставала и продолжала ездить — из принципа.
Дверь открывается со скрипом умирающего динозавра.
Внутри — люди. Много людей. Слишком много людей для пространства размером с большой шкаф. Они сидят, стоят, висят, держатся друг за друга. Как сардины, если бы сардины были тёплыми и в зимних куртках.
— Залезай, — говорит кто-то сзади.
Залезаю.
Дверь закрывается — частично на мне. Мой локоть торчит наружу. Холодно. Никого не волнует.
Водитель — мужчина лет шестидесяти. Лицо — как каменная скульптура. Выражение — «я видел вещи, и мне всё равно».
Он одновременно:
— ведёт машину (скорость — «мы все умрём, но не сегодня»); — разговаривает по телефону (без рук, телефон зажат между ухом и плечом, как живой организм); — даёт сдачу пассажиру (не глядя, одной рукой, точно до копейки); — орёт на кого-то, кто не назвал остановку вовремя («ВЫХОДИТЬ НАДО БЫЛО ГОВОРИТЬ РАНЬШЕ, Я ЧТО, ТЕЛЕПАТ?!»).
Всё это — одновременно. Без пауз. Без запинок. Как оркестр из одного человека, только оркестр играет хаос.
Мы проезжаем перекрёсток.
Светофор — красный.
Водитель — не останавливается.
Другие машины — тоже не останавливаются.
Они как-то разъезжаются — без столкновений, без гудков, без паники. Как стая птиц, которая знает что-то, чего не знаю я. Как балет на колёсах, только вместо музыки — мат водителя (извините, то есть — крепкие выражения водителя).
Рядом со мной — бабушка. Другая бабушка, не та, с сумкой. Эта — вяжет.
Вяжет.
В маршрутке.
На скорости «почти свет».
По ямам, от которых подпрыгивает всё — машина, люди, мои внутренние органы.
Она вяжет носок. Спицы мелькают — раз-раз-раз. Руки не дрожат. Вообще. Ни на миллиметр.
Мы влетаем в яму размером с кратер. Маршрутка подпрыгивает так, что я бьюсь головой о потолок. Кто-то слева наступает мне на ногу. Кто-то справа впечатывается в меня плечом.
Бабушка продолжает вязать. Не сбиваясь. Не теряя петли. Не меняясь в лице.
— Первый раз? — спрашивает она, не поднимая глаз.
— Заметно?
— Ты за поручень держишься.
Смотрю на свои руки. Держусь. Так крепко, что костяшки белые. Поручень, кажется, гнётся.
— А как надо?
— Расслабься. Маршрутка сама знает.
— А если упаду?
— Некуда падать. Люди держат.
Оглядываюсь. Она права. Люди везде. Плотно. Тесно. Падать некуда — физически невозможно.
Отпускаю поручень.
На следующем повороте меня кидает влево. Я впечатываюсь в мужика в пуховике. Он даже не смотрит. Потом меня кидает вправо — в женщину с сумкой. Она тоже не реагирует. Потом вперёд — в чью-то спину.
Меня передают друг другу, как эстафетную палочку. Без слов. Без вопросов. Как будто это — норма.
— Американец? — спрашивает мужик в пуховике, в которого я только что врезался.
— Да.
— Кикбоксёр?
Я вздыхаю.
— Да. Тот самый. Тонг По. Смола. Стекло. Плакат в «Качалке Володя».
— О, — он кивает уважительно. — Серёга рассказывал. Говорит, ты нормально двигаешься.
— Он мне рёбра чуть не сломал.
— Это он нежно. Обычно он сильнее бьёт.
Нежно.
Я начинаю понимать, что слово «нежно» в Челябинске означает что-то совсем другое, чем в остальном мире.
ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ: ЖЕНЩИНЫ ЧЕЛЯБИНСКА 🌸
День пятый.
Сижу в кафе. Пью чай. Чай здесь — уже как родной. Стакан в подстаканнике, пять ложек сахара, обжигающе горячий.
Смотрю в окно. Наблюдаю за людьми.
Точнее — за женщинами.
Потому что женщины Челябинска — это отдельная глава в учебнике «Как выжить и выглядеть потрясающе».
Минус двадцать восемь. Ветер. Снег летит горизонтально, как будто кто-то наверху включил гигантский вентилятор.
И они идут.
На каблуках.
Не на низких, устойчивых каблуках. На шпильках. Сантиметров десять-двенадцать. Тонких, как иголки. По льду. Который не чистили, кажется, со времён царя.
Они не падают.
Они не скользят.
Они идут — уверенно, быстро, с достоинством. Как модели на подиуме, только подиум — ледяной ад, и вместо софитов — серое небо.
Одна женщина несёт сумку, ребёнка на руках и разговаривает по телефону. На каблуках. По льду. Не сбиваясь с шага.
Другая — бежит за автобусом. БЕЖИТ. НА КАБЛУКАХ. ПО ЛЬДУ. И догоняет.