Обессиленный парень опустился на крыльцо. Тонкие, словно чужие руки (где его мышцы? Где его силища?) неуклюже растерли по лицу слезы. Как же так? Что за бред? Сила за силу. Обвинения нелепые. Если и есть что самое дорогое у Жада, что можно взять в уплату, это не сила. Сила ему нужна, чтобы сестер защищать, да матери-отцу помогать. Старшему сыну важно быть могучим, плечистым, быть опорой семьи. Сила важна, но в ней счастье. Счастье как раз таки в семье. Хорошо бы — в дружной и доброй семье. А теперь у него семьи нет…
Прина проснулась от запаха. Запах был связан с детством. Точнее, с одним конкретным воспоминанием из детства. Девушка открыла глаза, рывком встала на ноги и осмотрелась. На первый взгляд, все хорошо — она дома, спала на собственной кровати, печка не чадит, пол подметен. Но запах мореек — "мертвых цветов", которые кладут в руки умершему перед сожжением, — чувствовался все отчетливей. Единственный раз этими цветами пропах их дом, когда после долгой болезни умерла мама. И вот теперь — снова.
Прина выбежала из огороженной "спальной" части дома, в бытовую, затем в сени, выпорхнула на крыльцо — и ахнула.
Во дворе стояла телега, покрытая желтым покрывалом. На мягкой ткани лежал принин отец с закрытыми глазами. К каждой руке ему привязали по охапке мореек. Телега, лошадь, даже тело кузнеца — все было украшено этими мелкими пахучими темно-синими цветами. Цветами смерти.
— Нет! — Прина кинулась вперед, запуталась в юбках и чуть не упала, после чего она бесстыдно задрала подол до колен и резво сбежала по ступенькам вниз. Быстрей! Быстрей! Рядом с мертвячим возком она оказалась за пару мгновений — обернувшиеся на крик люди даже не успели сориентироваться и перехватить ее. Девушка влезла прямо на желтое посмертное покрывало и вцепилась одной рукой в край телеги. Второй она начала поспешно ощупывать отца.
Он был холоден и неподвижен.
— Деточка, — глава, сидевший впереди, обернулся и с искренним сочувствием смотрел на годящуюся ему в дочки девицу. — Милая, не серчай, ты несколько дней спала беспробудно, никто добудиться не мог, а тело мертвое негоже так долго хранить, пора вернуть его туда, откуда все появилось — в огонь. Мы все честь по чести устроили, и покрывало расшито золотой нитью, и мореек собрали видимо-невидимо, венки плели всем поселением, и везу к костру я батюшку твоего сам. Не серчай, милая.
Прина почувствовала, что ей нечем дышать. Холодный, мертвенно бледный отец лежал перед ней на желтом покрывале. Сильный, независимый, немного суровый, работящий, честный…
— Нет, — выдавила девушка и вцепилась в отцову руку. — Не может быть! Как так?
— Как-как! — закряхтел Чернобород. — В тот же день, как пропали вы, после полудня кузница загорелась. Упало на твоего отца что-то, придавило, он и задохнулся. Вытащили быстро, да поздно уже было. А кузницу вашу не спасли — все выгорела. Слава Валахару, хоть на соседние дома пламя не перекинулось!
Неподдельная радость покоробила Прину. Хотя, глава прав. Хорошо, что пожар не разросся. Но…
— Не спроста это! — тут же влезла Красина, потрясая белыми руками. — Ох, не ладное что-то было! Разбудила ты, Принка, проклятие какое али Силищу, что жертву требует. Вот и осталась с носом. И папани лишилась, и дела семейного.
На болтушку гневно зашикали, но та только руки в бока уперла.
— Ты на меня, Саит, не плюй! Я сама кого хошь заплюю! И рот мне не затыкай, соседушка! Я ж не дура, вижу, эти вернулись покалеченные, смеска не видно который день, а Принка разве что спала! Выска-то без ног осталася, а этой хоть бы хны! Нет! Не случайность это! Другая с нее плата взыскана! Отцом расплатилася!
Расплата… Поход… Да, семь глаз, семь живых существ — каждому своя ноша. Забрали самое дорогое? У нее ведь это и был отец да дело его, в коем она ему охотно помогала. Плата…
Кикимор знал? Знала ли его бумага, с которой он советовался? Ловушка? Наваждение? Обман?
— Ой, что будет-то! — заголосил кто-то в задних рядах. — Ой! Погубил Кикимор наших детуше-ек! Ой, лишил их уз кро-овных! О-ой, что деется!
Прина вздрогнула. Посмотрела на главу поселения.
— Кикимор, значит? Полукровка виноват?
Тот неловко заерзал.
— Принушка, да как тебе сказать-то… Ты не серчай, его все равно теперь вряд ли сыщешь. Да и надо ли? Силу-то малец взял, к нему ж теперь не подступишься.
Обман?
Наваждение…
Прина выпрямилась, оглядела собравшуюся у телеги толпу.
— Нет моего отца человека надежнее! Он за кузней своей следит пуще чем за домом! Не могло там ничего сгореть! У него и система особая на случай такой имеется! Да чтобы отец да не вылез из-под какой-то балки? Он быка поднимает на раз! Не верю! И про Кикимора не верю! Нет в нем злости, чтобы людей губить! Обида есть, да беззлобная! Нет! Морок, наваждение, сон дурной, али что мне навеяло — возвращай меня назад! Не верю!