И Чучумора удалилась, предварительно раскрошив в кровать грузной тетки одно из чужих печений. Руха последовала за ней в тускло освещенный пустынный коридор. Они снова направились к лифту и в скрипучих железных дверях разминулись с небритым веселым дядечкой в круглых очках.
– Мадам, – он любезно наклонил голову, заприметив Чучумору.
– Василий Степаныч, – кокетливо улыбнулась та, заходя в кабину и затаскивая за собой халат, чтобы не защемило.
– Как?! – вбежала за ней Руха, испуганно оглядываясь. – Он что, нас видит?
– Конечно, это ж анестезиолог! Добрейшей души человек!
– И не боится?
– А чего ему нас бояться? Он с Черным Санитаром из оперблока в покер по пятницам играет.
– А почему санитар черный?
Лифт дрогнул, и распахнул свои двери на этаже интенсивной терапии.
– Ну, он вообще-то синий… – пожала плечами Чучумора, выгружаясь в отделение. – Спился и помер, как раз в бельевой в куче простыней и нашли. Но о покойниках же плохо не говорят, вот и называют черным. Так оно и солиднее, и человеку приятно. Хотя у него даже после смерти язык заплетается. Но суровым только кажется. Если Степанычу проиграет, так вообще потом две ночи люто суднами гремит по коридорам. А так они оба отличные мужики. Что Санитар, что Степаныч. Последний, бывало, так хорошо о тяготах бытия рассуждает, о когнитивном диссонансе, о духовных скрепах и судьбах России… Даже тем, кто грамотой не владеет, записать хочется. У нас с ним еще каждое полнолуние соревнования на лучший глюк.
– Это как?
– Ну, он пациенту наркозом голову дурит, а я – мороком. У кого больной интереснее фортель откинет, тот и победил, – Чучумора запрыгнула на стол сестринского поста, попутала немного всякие бумажки, вытряхнула стержни из ручек, поплевала в стаканчики с таблетками.
Потом придирчиво заглянула через прозрачную стену в бокс и поскребла длинным ногтем по стеклу.
– А судьи кто? – поинтересовалась Руха.
– Ну, кто соберется. Санитар тот же, шишига из второго. Домовята бывают, лихо одноглазое заглядывает, бабайка, карачун. А в том месяце таджик лежал, за ним аджина приходил, – главная кикимора послюнявила палец и взялась листать истории болезней.
– И иностранцы бывают?!
– А то как же. Ему мои мороки очень приглянулись, потом долго учился, как делать горящий пол. Мой больной тогда тапки из огня спасал, кричал грозно, а когда сестра его к кровати привязывать прибежала, стал ее тушить. По-пионерски. Аджина так хохотал, что сразу мне победу и присудил. Вот! – она вытащила одну из историй с торжествующим видом. – Коммунальщик! Наш клиент!
– Это кто? Как коммунист, что ли? Наш красноармеец-утопленник про таких рассказывал.
– Да нет же! Вот всему тебя учить надо. Это тот, который на лето воду горячую отключает и за большие деньги одни ржавые трубы на другие меняет. Про него черти давно спрашивают, а он видишь, какой живучий. Карачун его пока в план не ставит. Придется нам воспитывать.
– А как?
– Ну, вот и прояви фантазию. В сны влезать умеешь?
– Обижаете, – потупилась Руха. – Тут уж я передовик и стахановец.
– Тоже красноармеец таким словам научил?
– Да нет, колхозник один раков ловить полез весной, так до осени в нашем дружном коллективе и плавал, пока не односельчане не выловили. Даже грустно без него стало.
– Ну, давай, стахановец. Имей в виду: будет плохой кошмар, не видать тебе работы, поедешь в свое болото назад.
– Ладно, товарищ Смертожуткая, уж я постараюсь.
Руха потянула шею в разные стороны, похрустела всеми косточками, повертела головой и прошмыгнула в палату с удивительной для ее комплекции прытью. Втянула носом воздух, прислушалась. Потом вопросительно глянула на Чучумору через стекло: та указала на коматозника на дальней койке. Он лежал с безмятежным видом, мерно пикала аппаратура. Тогда Руха подобралась к нему короткими перебежками, прокатилась под кроватью. Не столько по необходимости, сколько для наилучшего впечатления.