Когда мы вошли в третью из трёх комнат, нас встретил первый сознательный обитатель Оазиса, которого мы увидели. И встреча развивалась совсем не так, как я мог бы представить.
Ему было на вид лет тридцать с небольшим; загорелый, подтянутый, волосы коротко острижены по бокам и длиннее сверху; улыбка щедрая, зубы белые и ровные, как надгробные плиты на военном кладбище. Глаза — сине-зелёные, как тропическая вода, но холодные, как арктическое течение. На нём были белые кеды, но без носков, просторные бледно-голубые льняные брюки с кулиской, мятые, и белая футболка, обтягивавшая бицепсы, выстраданные тяжёлыми весами.
— Эй, ребята! — Он вскочил из кресла и отбросил журнал. — Добро пожаловать в Оазис, где единственное правило — никаких правил. Свет — это Путь, а Путь — это единственная тропа, и тропа ведёт куда угодно, куда ты захочешь. — Он опустился на одно колено и сделал рукой жест «иди ко мне». — Эй, пёс, будь другом, дай лапу. — Уинстон и не думал — он остался рядом с Бриджет.
— Он мой пёс-терапевт, выдрессирован оставаться рядом со мной, чтобы я могла справляться со своей тревожностью, — сказала она.
Гибкий, как мим, который натренировал каждый сустав и каждую мышцу, чтобы убедительно качаться на несуществующем ветру, встречающий выпрямился во весь рост — и как-то развалился в этом движении, точно павлин.
— Эй, это круто, это мило, мне заходит. К нам уже приходили и с собаками. Про собак никаких правил нет — как и вообще ни про что. Можно привести собаку по любой причине, по любой-любой, если Свет вас пригласил. В любом случае — придёте вы сюда один или компанией, с собакой или без — когда уедете, ваша анима и анимус будут идеально выровнены по обе стороны оси, идеально выровнены. Я — Душа Тимоти, я здесь, чтобы вы получили всё, что захотите. Я не знал, что у нас гости. Теперь они бывают не так часто, как раньше. Эй, вы же знаете, что имена мне говорить нельзя, да? Придумайте себе имя — или обходитеcь без него, как вам удобно. Если я его не знаю, я не могу его запомнить, а если я не могу запомнить — это почти то же самое, что вас здесь вообще не было. Наши настоящие имена и нам самим неизвестны, пока мы не получим их в день Сингулярности. Вам нравятся ваши люксы? Гостевые люксы потрясающие, правда? Всё, что захотите, можно принести к вам в номер, а спать вы будете хорошо — звукоизоляция тут просто безумная. В соседнем люксе могут кричать — вы и не услышите. Ну, чего вам подать? Что вам нужно, чего вы хотите, чего жаждете? Чего вам не дают эти невежественные Мужики — там, снаружи, в умирающем мире?
Душа Тимоти рвался угодить, как щенок — щенок, которому дали пять миллиграммов бензедрина. Я более или менее ожидал, что дети души Эммериха будут хрупкими оболочками — бледными обитателями своего подземного мира, со стеклянными глазами, запрограммированными, как муравьи в колонии, только менее трудолюбивыми. Может, большинство из них такими и было. Может, Тим был на этом прикованном к земле круизном лайнере чем-то вроде социального директора, обученного быть восторженным, а восторг — приравнивать к многословию.
Поскольку Душа Тимоти явно больше внимания уделял женщинам, чем мужчинам, Пантея увидела возможность собрать сведения, сыграв роль восторженной туристки, очарованной тонкостями местных обычаев.
— Это наше первое приглашение в Оазис. Здесь все остальные… Как вы их называете?… они тоже спят весь день, как Боди?
— Это мои собратья по душе, — сказал Тим. — Мы — дети Света, потому что он нас озарил. Благодаря ему мы нашли в себе силу, о которой не знали, ту полную свободу, которая всегда была нашей, но которую угнетённые и угнетающие Мужики душили в умирающем мире снаружи. Мы рождены для дикой ночи; нам не нужен никакой свет, кроме его света, пока мы ждём Сингулярности.
Он произнёс всё это с торжественным выражением, ровно, по-ученически, будто зачитывал отрывок из какого-то катехизиса. Потом снова широко улыбнулся и продолжил прежним эмоциональным пылом:
— Да, днём мы остаёмся в своих комнатах, отдыхая ради восторга поздних часов. Но мы не спим каждое мгновение господства солнца. Мы едим. Ухаживаем за собой. Тренируемся, читаем то, что разрешено читать, медитируем, готовим себя к тому, чтобы удовлетворять — и быть удовлетворёнными — как настроение поведёт. Когда приезжают гости, мы здесь ради вас. Каждую минуту ради вас. Господи, ребята, что ж это я — даю вам стоять? Садитесь, садитесь, давайте расслабимся вместе. Раз вы впервые… Как же это, наверное, захватывающе!… у вас будет много вопросов. Я ваш человек-ответ на дежурстве сегодня. Садитесь, садитесь.
Мы устроились на диване и в креслах вокруг низкого, строгого столика, который мог бы быть работой Рюльмана; на нём стояли футовые ар-декошные скульптуры экзотических танцовщиц — похоже, Чипаруса.