— Иди, дитя, — сказал Эммерих. — Я не виню тебя.
С оружием или без, Тим намеревался исполнить приказ хозяина. Он отвернулся от меня и направился к выходу — без сомнения, чтобы предупредить других: Оазис взломан.
Я шагнул за ним, быстро перехватив Glock. обратным хватом. Держа его за ствол, я со всей силы опустил рукоять на голову Тимоти. В этот удар ушла вся моя ярость; я врезал сильнее, чем, возможно, собирался, но мне было всё равно. Он рухнул и отключился — именно этого я и хотел.
Боди Эммерих оставался у своего личного подиума телевикторины; правая рука лежала на рамке панели Crestron. Помимо управления аудио-видео, климатом, светом и прочим, на маленьком экране мог быть значок вызова помощи. Я гадал, если он нажмёт, его неправильно названные дети поползут в комнату бесшумной ордой или влетят сюда, как банши, визжа обещанием неминуемой смерти.
Если Эммерих и понимал, что мы смотрим на него с отвращением, он не обижался на наше осуждение. Он словно одаривал нас любящей терпеливостью, с какой Далай-лама отнёсся бы к буддистам, ещё не достигшим праджни. Но он не был бодхисаттвой. В его случае любящая терпеливость была чистой притворностью. Его улыбка — холодный тонкий серп луны. Мне не нужно было быть экстрасенсом, чтобы понять: он смотрит на нас с развлекательным презрением.
То, что я сделал с Тимом, не произвело на Эммериха, насколько я мог заметить, никакого впечатления — будто ребёнок души значил для него меньше, чем домашний питомец; не больше, чем пылесос iRobot, который я вывел из строя. Его апатия выдавала не только отсутствие заботы о пастве, но и странную неспособность оценить угрозу для самого себя.
Тоном, каким разговаривают с непослушными детьми, которых не в силах поправлять иначе, чем самой мягкой интонацией, он сказал:
— Я вижу по вашим эманациям, что вы — альфы, как и мы все здесь. Вам нет нужды прибегать к насилию.
Спарки сказал:
— Это успокаивает, ваше величество, но после экскурсии по вашему гулагу в стиле Особняка Playboy у нас всё ещё есть ощущение, что руку, протянутую в дружбе, могут отрубить по запястье.
Слова ваше величество и насмешка, с которой они прозвучали, должны были хотя бы слегка полоснуть самолюбие Эммериха — учитывая, что он считал себя божком, выше всякой царственной мелочи. Но он никак не отреагировал на укол. С папской благосклонностью он сказал:
— Оазис — это также Храм Пути. Мы собираемся в этом священном месте, потому что верим в две вещи, связанные с желанием удовольствий и обладания. Что касается удовольствий, то альфа всегда имеет право на всё, чего хочет, и один альфа всегда согласится удовлетворить другого. Среди альф нет соперничества — лишь взаимный поиск множества удовольствий, которые даёт тело. Удовлетворение — источник мира.
Его проповедь была столь же инфантильной, как болтовня любого кинопродюсера, рекламирующего фильм, якобы созданный с грандиозной целью изменить мир. Я всё равно слушал. Если бы я не позволил ему побубнить и не остудил свою ярость его ледяной чепухой, я мог бы застрелить его прежде, чем он сказал бы мне то, что я хотел узнать.
Бриджет, Пантея и Спарки — и уж точно Уинстон — очевидно, понимали, что мой спусковой провод натянут до опасного предела, поэтому взяли с меня пример и подыграли Свету.
Эммерих продолжил:
— Что касается материальных благ, то всё, чего хочет альфа, по праву принадлежит ему или ей; брать это следует не у других альф, а у масс Мужиков — любыми необходимыми средствами. Мы почитаем Природу в её плодородной доброте — за экстаз, который она позволяет. Они почитают её в её тёмном аспекте, как Королеву Пустоты. Мы ценим жизнь. Они ценят смерть. Я забрал у Мужиков целые состояния. Вы не будете брать у меня — вы будете брать у них, когда я поделюсь с вами тем, чем сочту нужным. В знак признания вашей альфовой смелости я дам каждому из вас по несколько миллионов долларов. Но важнее другое: я приму вас в Путь и научу, как пользоваться интернетом и другими инструментами, чтобы извлекать ваши состояния из Мужиков, — чтобы каждый из вас мог построить собственный Оазис. Я ждал таких дерзких потенциалов, как вы, чтобы Путь мог быть проповедан по всей этой тревожной стране.
Уверенность Эммериха не укладывалась в голове. Четыре человека и грозного вида пёс проникли через главный вход толщиной с дверь банковского хранилища, обошли его электронные замки, перехитрили его сканеры отпечатков. Теперь мы стояли, направив на него четыре ствола. И всё же я не сомневался: его видимое спокойствие было настоящим. Если он и основывал секту в духе афериста, ища абсолютную власть над другими, которую одними деньгами не купить, то всё равно в итоге он поверил собственной безумной болтовне. Он считал себя бессмертным; ему казалось, что его слова, осанка, манера держаться и харизма сплетаются в броню, которую не то что пробить — даже поцарапать нельзя.