Наши способности созревали, чтобы мы смогли выполнить задачу, поставленную перед нами. Я был взволнован — и одновременно насторожен, потому что пути назад к тому Куинну, каким я был, уже не существовало, стоит нам до конца стать тем, во что мы становились.
Теперь, когда Энни Пайпер была мертва, в этих комнатах находились шесть женщин и трое мужчин. Сначала они выходили с опаской, уверенные, что их вызывают в люксы посетителей, чьи желания могут включать унижение или физическую боль. До наступления ночи они были приучены держаться наготове, чтобы ими могли воспользоваться посетители или Боди Эммерих — возможно, и безжалостные врачи, жившие в этом месте, и кто-то ещё. Все они были одеты скромно и в белое — чтобы лучше изображать чистоту и невинность, которые особенно распаляли тех, кто приезжал в эту далёкую выгребную яму порока, чтобы издеваться над ними.
Как и обещал Эммерих, они были неестественно прекрасны — но не в дерзком, похотливом смысле. Неземные. Элегантные. Ни одна не выглядела болезненно худой или хрупкой, но каждая всё равно казалась нежной, ломкой. В их глазах стояла бездонная печаль — и вместе с тем они сияли умом и вызовом. Когда мы распахивали двери их комнат, они не сразу понимали наши намерения и могли лишь предположить, что мы пришли быть их безраздельными хозяевами. И всё же они не опускали головы покорно и не дарили нам удовольствия очевидного страха — того, чего жаждали те, кому они привыкли служить.
Они выглядели загнанными — и как иначе? — но это были люди той породы, которая по всему этому измученному миру и во все времена имела характер выдержать, выжить в лагерях перевоспитания и на каторжных работах, где гибло столько других, а потом встать перед судом и свидетельствовать против тех, кто их поработил и пытал. Такой характер был в них не вопреки красоте, которая могла бы облегчить им путь по миру, — он был бы в них и без этой красоты. И если бы мы не явились, Боди Эммерих в конце концов, к своему удивлению, узнал бы, что одна из этих — та, о которой он думал, будто она рождена, чтобы её снова и снова ломали для чужого удовольствия, — не сломлена вовсе и дождётся идеального мгновения, чтобы сломать его так же основательно, как я сломал тремя пулями.
Когда их выпускали из камер одну за другой, они тихо оживлялись при мысли о свободе. Но они были слишком умны и слишком избиты опытом, чтобы опускать стражу или даже ободрять друг друга словами. Путь был для них дорогой из огня и битого стекла — и выход они могли ожидать не менее мучительный.
Пока мы освобождали их и объясняли, каким маршрутом и каким образом будем уходить, я гадал, сколько Нихилимов процветает в Оазисе, где они и когда могут ударить. Если они и правда иногда ели человеческие сердца — ради вкуса и символики этой трапезы, — то теперь они искали бы салат, закуску, горячее и десерт в лице Спарки, Пантеи, Бриджет и меня.
Я думал, что единственный оставшийся ужасный сюрприз будет связан с Нихилимами. Ошибался. Когда Пантея открыла последний люкс в том коридоре и выпустила последнюю женщину, мне будто болезненно прикусили сердце — я узнал Кейко Исигуро, ту милую, застенчивую, тоненькую девочку с блестящими, как чернила, чёрными глазами, которая так нежно заботилась о Рафаэле, приютском псе, после того как Энни Пайпер уехала в колледж — и в своё похищение.
Позже я узнал, что двоюродный брат Кейко, Итиро Сугимура, её единственный живой родственник, не был ей родственником — да и вообще не был тем, за кого себя выдавал. Вскоре после того как она переехала в Остин и устроилась там на работу, чтобы быть ближе к единственной семье, какая у неё оставалась, Итиро познакомил её с Маликом Маймоном, который ухаживал за ней и сделал предложение. Он был таким же мошенником, как и Итиро. До свадьбы дело не дошло: Кейко проснулась и обнаружила, что заперта в Оазисе. После этого Боди Эммерих обучал её удовлетворению его самых крайний желаний — а затем желаний самых именитых и самых развращённых посетителей.
Увидев меня в коридоре, она бросилась мне в объятия, и мы вцепились друг в друга, крепко, отчаянно.
— Энни… — всхлипнула она, но не позволила себе расплакаться.
— Да. Я знаю, — ответил я.
Она была не меньше потрясена видом меня, чем я — тем, что нашёл её в этом ненавистном месте. Я думал, что подчинение Энни хищнику Эммериху — совпадение. Но нет. Две девочки из «Матер Мизерикордие», обречённые на эту живую преисподнюю, нельзя было списать просто на то, что Судьбы решили пошутить — мерзко и грязно. Если виновата была не человеческая подлость, значит — Нихилимы. Приют, который для одних был убежищем, для других оказался охотничьими угодьями.