Когда створки лифта сомкнулись, дверь напротив театра открылась. Из комнаты, где рабочие ранее начали просыпаться после седативных препаратов, вышел мужчина. Бриджет просунула правую руку — вместе с пистолетом — в сумочку, а я держал Glock опущенным, у бедра, прикрывая его от незнакомца своим корпусом.
Высокий, с плечами-плитами, с ястребиным лицом и аккуратной, но густой чёрной бородой, этот тип выглядел бы серьёзной бедой, если бы был одет во что угодно, кроме бледно-зелёных больничных скрабов, а на шее у него не болтался стетоскоп. Как врач при Дионисии Старшем, медик на вакханалиях, раздатчик экстаза в таблетках, костоправ и латающий ссадины для Особых подборок, получающий миллион в год плюс любую орги-активность по вкусу, он, возможно, нуждался в костюме человека в белом халате, чтобы сохранять авторитет своего положения. А может, его так соблазнило то, что предлагал Оазис, что ему требовались скрабы и стетоскоп, чтобы напоминать себе, кто он и что он.
— Эй, док, — крикнула Бриджет, смело двинувшись к нему. — У меня тут, типа, в руке штука, и я не знаю, что это. Немного пугает, ну понимаешь… Можешь, типа, глянуть?
Мы не были в той домашней форме, которую Эммерих требовал от детей души. Именитые посетители, приезжавшие сбросить с себя цивилизованность и поваляться в грязи, были бы одеты лучше нас — усыпанные бриллиантами и Rolex, в Louis Vuitton и Gucci. В нашей плебейской готовой одежде мы ставили его в тупик. Как козёл в гоне, он пялился на Бриджет, лишь скользнув взглядом по мне. Он был настолько уверен, что Оазис остаётся неприступным убежищем от любых законов и норм, что не заподозрил, в какой ситуации оказался, пока Бриджет не вынула из сумочки пистолет, а я не показал свой.
Я и сам не понял, что скажу, пока не сказал. Но вопрос показался неизбежным, учитывая его возвышенное положение в этой зловещей карманной вселенной.
— Особая подборка по имени Камилла… как она умерла?
— Ох, дерьмо.
— Ты её лечил?
— Ох, блядь.
— Ты пытался её спасти?
— Послушай… я не мог.
— Как она умерла? — спросил я снова. Теперь это было не столько вопросом, сколько требованием.
Его глаза были цвета патинированной меди. Пальцами правой руки он перебирал блестящие детали на конце стетоскопа, как чётки, — колокол, плоскую мембрану, ребристую мембрану, — умоляя какого-нибудь покровителя продажных врачей.
— Энни Пайпер, — сказал я. — Это было её настоящее имя. Как она умерла? Скажи мне сейчас же.
С его точки зрения коридор, должно быть, внезапно потемнел, потому что зрачки у него распахнулись широко.
— Тот тип сорвался. Он избил её сильно. Она была… она была месивом.
— Кто? Кто это сделал?
— Я не знаю.
Я поднял Glock и дал ему заглянуть в этот чёрный циклопический глаз.
Он дрожал.
— Я правда не знаю. Некоторые посетители известны, лица узнаваемые, но многих я не знаю. Ты тоже не узнал бы.
— Что вы сделали с ней? — сказал я, имея в виду: что стало с её телом.
Его ответ был ответом самодельного доктора, médecin Tant Pis, которого клятва Гиппократа направляла не сильнее, чем советы гороскопа.
— Пришлось её усыпить.
Бриджет ахнула — и лишь по её реакции врач, кажется, понял, насколько бесчеловечно прозвучал его ответ.
— Значит, когда ты её видел, она ещё была жива? — спросил я.
— Едва ли.
— Ты даже не попытался её спасти? Ты её усыпил — как собаку с неизлечимым раком?
— Послушайте, поверьте, вы должны дать мне хоть немного поблажки. Я не хотел этого делать. Решение принял Эммерих. Поговорите с Эммерихом. Решение принял он. Она была месивом. Она бы осталась калекой, чудовищно изуродованной, может, с повреждением мозга. Он сказал, что она больше не годится, что ей нечего дать. Послушайте, ладно, Эммерих — больной сукин сын, но он такой, какой есть. У него власть, а те, у кого власть, получают, что хотят. Так устроен мир, так оно и бывает. Она была месивом, в агонии. У нас здесь нет условий, чтобы лечить человека в таком состоянии. Послушайте, послушайте, я не мог позволить ей мучиться. Мне пришлось… мне пришлось прекратить её мучения.
— Давай я отплачу, — сказал я и выстрелил ему в голову.
Выстрел встревожил тех, кто находился в комнате, из которой врач вышел минутой раньше. Зазвонил перезвон тревожных голосов — по-английски и на языке, который мог быть корейским.
Я шагнул мимо мёртвого врача, осторожно выбирая, куда ставлю ноги. Он был месивом.
Когда мы с Бриджет вошли в комнату, где двенадцать спящих раньше были привязаны к кислородным баллонам, голоса одновременно смолкли. Лежаки были вычищены. Все двенадцать успели принять душ. Вместо белой пижамы на них были бесформенные серые робы и серые шапочки — словно кадровик Оазиса вдохновлялся тем поборником трудящихся, председателем Мао, который тоже похоронил миллионы трудящихся. Двадцать четыре глаза уставились на наши лица, потом — на оружие. Бриджет вскинула пистолет, а я убрал свой в кобуру, хоть рубашка теперь и прикрывала его.