Поначалу неистовый всплеск насилия казался маловероятным — пока не вспомнишь, что их учили предвзятости и паранойе. Эммерих сваливал все беды мира на невежественных, регрессивных Мужиков — крестьянские массы, которые настаивают на правоте запретов, ограничивающих поведение и власть просветлённых. Если сам Свет был застрелен, кто мог быть убийцей, как не Мужик среди них — притворяющийся ребёнком души? Пожар подозрений мог разгореться за считаные минуты. Обвинения и встречные обвинения. Их сексуализированная культура и так ценила ощущения и эмоции выше разума, а это с такой лёгкостью приводит к жестоким и иррациональным поступкам; фитиль был подожжён.
Мы смотрели, как красные огни Mercedes Sprinter растворяются во тьме, и Спарки сказал:
— Там были какие-нибудь Нихилимы? Я думал, это будет гнездо червеголовых, а мы не нашли ни одного.
Пантея сказала:
— Их миссия — порча и страдание. Порча Оазиса и членов культа была завершена. Эммерих и его звериная элита могли причинять страдание Особым и азиатским рабочим не хуже Нихилимов. Твари ушли отсюда какое-то время назад.
Последний красный свет солнца истёк кровью на западе, а луна всё ещё лежала в постели на востоке. Вопреки обещанию Хакима Каспара, я не видел никакой громадной тёмной формы, никакого инопланетного корабля без огней, затмевающего звёзды. И никогда бы не увидел.
Однако я знал, где один Нихилим много лет сворачивался в яблочной сердцевине. В память об Энни Пайпер и ради справедливости для Кейко Исигуро мы теперь не могли ехать никуда, кроме Финикса: нужно было найти, кто в «Матер Мизерикордие» направлял самых красивых и самых нежных девочек на похищение и заточение в Оазисе. Тот же злой человек — или, скорее, Нихилим в человеческой маске — обеспечил убийство Литтона Ормонда, каким-то образом отыскав его беглого отца, Корбетта, и выдав убийце, что мальчик скрывается в приюте под другим именем. У меня не было времени подумать, какие ещё меньшие боли и печали этот же самый кто-то мог причинить сёстрам и их подопечным, но мне казалось, я знаю, под какой личиной Нихилим так успешно прятался все эти годы.
| 36 |
В Финиксе, как и в любом большом городе, существовало множество источников, где мы могли бы раздобыть ещё одну машину без следов — по грабительской цене, — но мы не рискнули поставить Mercury Mountaineer прямо у приюта: нас могли увидеть — как на подъезде, так и на отходе. Дело было не в деньгах. У нас по-прежнему оставалось больше ста сорока тысяч долларов из наркоденег банды. Если понадобилось бы ещё — у нас был психический магнетизм, чтобы отыскать Ноттингем. Честно говоря, проблема была в усталости: эмоциональной — больше, чем умственной; умственной — больше, чем физической, хотя и мышцы, и кости тоже ныли. Быть поборниками естественного закона — работа изматывающая. К тому же мы проголодались. К тому времени, как мы закончим дело в «Матер Мизерикордие», Гектор Сальсидеро, возможно, уже довезёт Особых и азиатских рабочих до телестудии и выведет их в эфир поздних новостей — после чего мы с друзьями, скорее всего, станем публичными фигурами, узнаваемыми лицами и снова окажемся в прицеле агентов ISA, которым позарез нужна наша ДНК. А дальше нам лучше питаться только у окошек выдачи фастфуда, натянув бейсболки пониже на лоб, — и как никогда важно будет сидеть в машине, незнакомой властям. Может, через пару дней — а то и уже завтра — мы займёмся заменой наших нынешних колёс. А сегодня ночью… забыть об этом.
Пройдя три квартала, мы остановились перед тем милым зданием в испанском колониальном стиле, где прошла почти вся моя жизнь. Четыре двухэтажных крыла обнимали двор с игровой площадкой, а школа-приют занимала треть длинного квартала. Днём штукатурные стены сияли белизной, как хабиты сестёр, а многочисленные скаты крыш уходили волнами — рядами бочкообразной черепицы во всех оттенках красного и оранжевого.
Теперь, в десять с небольшим вечера, скатные крыши в лунном свете казались чёрными. Стены местами были бледно-серыми, местами — с едва уловимой синевой. В этот час «Матер Мизерикордие» почти целиком погружалась во тьму. Кроме нескольких старших ребят, которые могли ещё корпеть над уроками и нервничать из-за близких экзаменов, все, кто жил здесь, ложились спать в десять вечера. Подъём — ровно в шесть утра, если не раньше; день проходил по давно устоявшимся распорядкам, которые детям, лишённым родителей, были необходимы и утешительны. Свет горел в звонницах двух колоколен, обрамлявших переднее крыло, матово светил в четырёх занавешенных окнах на втором этаже и мягко проливался на крыльцо из пары бронзовых фонарей у входа.