Даже в самые ужасные минуты хорошие люди находят в себе новые силы и поднимаются навстречу самым мерзким испытаниям. Поэтому я надеюсь, что худшее из того, что мы предвидели, можно предотвратить — или оно вообще не случится.
По мнению сестры Терезы, она увидела демона в кабинете Хильды Детрих, и бедная сестра Маргарет была им одержима. Мы рассказали моей психотерапевтке о происхождении Нихилим — так, как нам было дано это понять, — но она предпочитала своё собственное объяснение и свою таксономию. Кто знает, не окажемся ли мы оба правы?
Сестра Маргарет, несмотря на вид её трупа, человеком не была — хотя власти никогда в это не поверили бы. Пусть некоторые полицейские и прокуроры, возможно, допускают мысль о бесовской одержимости, но ни один экзорцист ещё не изгонял нечистого духа пистолетом.
Следовательно, тело пришлось завернуть в брезент и вынести в переулок за «Матер Мизерикордие», после чего погрузить в Mercury Mountaineer. Поскольку выстрелы в подвале не донеслись до верхнего этажа, поскольку даже те, кто засиделся за учёбой, к одиннадцати соблюдали правило спать пораньше, и поскольку распорядок, по которому они жили, помогал им пережить все неловкие моменты последующих дней, приют и школа оставались местом счастливым — более того, счастливым, как не были уже много лет.
Мы пережили долгую ночь: выезд из города и подготовку могилы в пустыне. Наконец-то явилась давно обещанная буря насекомых и летучих мышей, усложнив дело.
Сестре Терезе нужно было выдумать историю, которая объяснила бы внезапное решение Маргарет покинуть орден бедных клариссинок. К счастью, её подготовка как психолога пригодилась тут куда больше, чем монашеская выучка. Иногда я думаю о священнике, который принимал её исповедь, и о том, что он из всего этого понял.
Из рассечения на лбу у Спарки Рэйнкинга успело вытечь немного крови, прежде чем надавливание уменьшило поток. Перед тем как отправляться в пустыню для погребения Нихилим, мы с помощью психического магнетизма нашли врача, жившего этажом выше своего кабинета, и он согласился зашить рану и дать антибиотики за пять тысяч долларов наличными. Ему был семьдесят один, он был, что называется, неравнодушен к спиртному, верил в самые разные теории заговора и уверял, что видел НЛО восемнадцать раз, но работу сделал хорошо.
История об Оазисе разлетелась по всему миру, вдвое подняв рейтинги кабельных каналов, которые процветали на превращении скандалов — и без того почти невероятно скандальных — в сенсации. Некоторых из порочных гостей Оазиса СМИ заклеймили и уничтожили, но других, столь же злых, яростно защищали, несмотря на лавины доказательств. Как всегда в эти странные времена, правосудие срывали так же часто, как и вершили, и кое-кто из самых мерзких виновников сумел превратиться сначала в жертв, а потом и в мучеников; подозреваю, что через несколько лет некоторых станут считать героями.
Пантея, Бриджет, Спарки, Уинстон и я по-прежнему в розыске у ISA. Мы живём в бегах — фигурально выражаясь. На деле это скорее неторопливая прогулка, иногда ускоренная ходьба, потому что наши способности всё крепнут. Мы пользуемся множеством имён и меняем внешность тонко, но ловко.
Но ещё полезнее, чем маскировка, — дар, который развили трое из нас и который мы называем проекцией личности. Фокус похож на тот, что используют Нихилим. Если я хочу, чтобы меня видели пятидесятилетним — пухлым и лысеющим, — я проецирую этот образ, и меня так и воспринимают. Вчера Бриджет была ведьминской старухой с бородавкой на носу, а Пантея сходила за татуированную байкерскую девчонку. Эту силу можно распространять и на нашу свиту, которая, разумеется, состоит лишь из Спарки и нашего пса-спутника. Уинстон может сойти за любую породу, какую мы ему подумаем, но кота из него мы ещё ни разу не сделали.
Я уже не тот беззаботный Куинн Киксильвер, каким был, когда писал для журнала Arizona!, боялся многоэтажных парковок и фантазировал, будто мой отец — мафиозный босс, а мать — бывшая супермодель, теперь обезображенная и живущая с мешком на голове. И мне нормально — не быть тем парнем, потому что тогда я никого не любил, а сейчас люблю. Тогда у меня не было семьи, а теперь есть — пусть и необычная.
И цели у меня тогда тоже не было — разве что стать романистом. Я почти уверен, что быть романистом мне бы не понравилось. Раньше я думал, что писатель-романист способен изменить мир. Возможно, кому-то это удаётся, но, возможно, они столь же часто влияют на него к худшему, а не к лучшему. В конце концов, они тоже люди.
Сейчас миру нужнее спасение, чем перемены. И мы делаем что можем: выслеживаем Нихилимов и, когда удаётся, уничтожаем их — отряд охотников на вампиров, которому не нужны ни чеснок, ни привычные деревянные колья.