Несмотря на то что Бриджет и Пантея предвидели трагедию, пока что мы все выжили.
Пожалуй, самая большая разница между прежним мной и нынешним — злость. В старые времена она почти не тревожила меня. Теперь она способна вцепиться когтями по-настоящему глубоко, и я должен следить, чтобы праведный гнев не оборачивался чем-то более тёмным. Я понимаю, почему мир устроен именно так: у нас должна быть свобода воли, мы должны быть больше, чем муравьи, и мы обязаны знать зло, если хотим знать и добро. Но иногда ночами мне не даёт уснуть уверенность: даже если бы Нихилим не существовало, зло расцветало бы ничуть не меньше, чем сейчас. Слишком многие жаждут власти над другими — их разум становится автономной зоной, куда не допускают никаких истин, кроме собственных убеждений, — и пусть немногие когда-нибудь обретут богатство и силу Боди Эммериха, в погоне за этим они сведут себя с ума. Моя злость должна навсегда оставаться щитом, а не оружием. Любовь — единственный деревянный кол, способный изменить злое сердце; мы должны точить его и держать наготове во имя тех, кого потеряли, — таких, как Литтон Ормонд и Энни Пайпер. Злость и действия, которые она подталкивает совершать, должны быть оставлены для тех, чьи сердца не отступят от идолопоклонства перед властью. Как странен мир и вся жизнь в нём. Как странен я. И как ещё страннее — таинственно, чудесно, — что вообще есть мир, есть я, есть ты.