— Ну разумеется. Все, с кем я встречался, были девушками. Просто большинство девушек сейчас — да и парней тоже — живут соцсетями, тем, что увидели на YouTube, и тем, что обо всём на свете говорят инфлюенсеры. У меня с большинством из них мало общего.
— У тебя с Бриджет много общего. Вас ищут правительственные головорезы, вы в бегах, возможно — инопланетная ДНК. Она тебе не нравится?
— Конечно, нравится. А как она может не нравиться? Мне нравится её характер. И она смешная, остроумная.
— И всё? Смешная, остроумная, с характером?
— Я вообще-то разговариваю с её дедушкой.
— Ты краснеешь, — сказал он. — Мило.
— Ладно, хорошо, она богиня. Она так сияет, что, глядя на неё, я, возможно, ослепну.
Он широко улыбнулся.
— Вот это лучше. Вот это уже похоже на правду.
— Но мы же едва знакомы, и мне не кажется, что я ей нравлюсь.
— Конечно, ты ей нравишься. Она два года ждала, когда ты появишься.
— О чём вы?
— Она знала, что у тебя будут голубые глаза и что ты каким-то образом спасёшь ей жизнь машиной, хотя думала, что ты будешь куда выше и будешь ездить на Porsche, а не на Toyota.
— Я не низкий, — сказал я. — У меня метр восемьдесят.
— Не переживай, — сказал Спарки. — Она метр шестьдесят восемь, так что ты для неё более чем высокий.
Бриджет вернулась из дамской комнаты, и подошла официантка принять заказ на напитки — кофе, кофе, Cherry Coke, — а Спарки отправился в мужскую.
— Ты краснеешь, — сказала Бриджет.
— Нет, — соврал я, — здесь просто жарко.
Чудовища объявились лишь минут через двадцать — я даже не знал, что чудовища вообще будут, — так что у меня оставалось достаточно времени ещё сильнее обескуражиться, прежде чем моя растерянность уступила место ужасу.
Она сказала:
— Мне следовало извиниться перед тобой ещё там, на «Свитуотер Флаинг Эф». Прости, что назвала тебя чёртовым нацистским зомби.
— Меня называли и похуже, — заверил я, и это было правдой. Те ребята из обычной школы, которые проигрывали орфографические конкурсы, были матерщинниками первейшего разряда.
— Я ещё отходила от хлороформа, которым меня накачали, была в растерянности и до тошноты переживала за дедушку. Не надо было называть тебя никчёмным куском мусора. И прости, что ударила тебя в грудь.
— У тебя крепкий удар.
— Я тебя больно ударила?
— Нет-нет, — соврал я. — Но удар у тебя очень крепкий.
— Дедушка повесил в подвале под потолком боксёрский мешок и научил меня бить по рёбрам. Он и спарринговал со мной. Когда мне исполнилось четырнадцать, он перестал щадить меня. Он отличный учитель.
Я боялся, что она в любую минуту заговорит о браке — и я снова онемею. Поэтому я сказал:
— Почему вы прятались в таком месте, как это ранчо? Ты же из Флагстаффа. Откуда ты вообще узнала про «Свитуотер Флаинг Эф»?
— Когда-то это был красивый курорт и одновременно действующее ранчо, не просто ранчо для туристов, так что ты мог выбрать любой уровень — какой опыт тебе нужен. Там Спарки и Жанетт провели свой медовый месяц: ловили телят лассо, клеймили их, укрощали диких мустангов. А ещё это была ферма гремучих змей. Дедушка с бабушкой доили змей — собирали у них яд, чтобы его отправляли на изготовление противоядия. Правда же, чудесный, совсем другой медовый месяц?
— Достаточно романтично для романа Дафни Ларкрайз, — сказал я.
— Бабушка Жанетт, наверное, была удивительной, — сказала Бриджет. — Я её не знала. Она умерла за год до моего рождения. Дедушка стал мне замечательным заменителем отца, но было бы хорошо иметь и заменитель матери. Моя настоящая мать, Коррин, меня не хотела.
Я не смог бы перестать смотреть на неё, даже если бы на кухне что-то взорвалось и завыла пожарная сирена.
— Кто может тебя не хотеть? Да любой бы тебя захотел, — услышал я себя и поспешил уточнить. — То есть… почему, чёрт возьми, она могла тебя не хотеть?
— У Спарки и Жанетт не было своих детей, и они удочерили Коррин, когда той было четыре. Похоже, мать Коррин либо много пила, либо сидела на наркотиках во время беременности, так что Коррин с самого начала была не в порядке. В детстве — проблема, во взрослом возрасте — ещё большая проблема. Очень красивая. У меня есть её фотографии. Но через неделю после моего рождения она отдала меня Спарки и ушла. Он больше никогда её не видел. Он заявил о пропаже, но власти не нашли никаких следов. Не нашли и трое частных детективов, которых дедушка нанимал в первые два года после её ухода. Будто она вышла из этого мира — в другой.
Когда тебя растили в приюте, остальные дети были не все из тех, кого бросили на шоссе в трёхдневном возрасте. Кто-то попадал в «Матер Мизерикордие» уже достаточно взрослым, чтобы помнить родителей, которых потерял, — или родителей, которые их мучили и подвели. Одни прятали боль. Другие не могли. Мы были большой семьёй — и в целом счастливой, потому что клариссинки любили нас и потому что мы заботились друг о друге, — но мы знали: наше счастье — это корабль, плывущий по водам, тёмным от скорби.