С исступлённой точностью рассчитав траекторию, Бриджет пошла наискось между столиками — будто единственная её цель: перехватить хостес. Лишь самые подозрительные Крикуны могли бы заметить, что в то же время, когда она приближается к ним, её правая рука уже внутри раскрытой сумки.
— Простите, пожалуйста, — сказала она, помахав левой рукой и говоря чуть громче, чем нужно. — Палома сегодня на кухне?
Хостес собиралась остановиться и ответить, но Бриджет взяла её под руку и повела дальше с такой невозмутимой уверенностью, что это выглядело совершенно естественно.
— Нет-нет, я не хочу вас задерживать. Я подруга Паломы. Можно я на секунду загляну на кухню — сказать ей, какую потрясающую работу она делает?
Хостес попыталась возразить, что кухня закрыта для посетителей, но Бриджет сделала вид, будто неправильно поняла, и ответила достаточно громко, чтобы её цели услышали:
— О, это так мило. Палома — настоящее сокровище. Я всего на полсекунды.
Когда они подошли к пустому столику, к которому хостес вела ту молодую пару, Бриджет отпустила её и последние несколько шагов преодолела прямо к кабинке у входа на кухню. Спарки шёл за ней, но когда она приблизилась к Крикунам, он резко ускорился и оказался рядом, выдёргивая пистолет из-под пальто, — ровно в тот миг, когда она достала свой из сумки. Один из студентиков-монстров выхватил из клетчатой сумки-тоут на сиденье рядом с ним пистолет с удлинённым магазином — патронов, наверное, на двадцать. Второй начал отдёргивать полу пальто, чтобы вытащить оружие, — но они опоздали.
Залп в упор, который Бриджет и Спарки обрушили на этих двоих, вызвал в ресторане вспышку паники. Посуда и приборы звенели по полу, падали стулья, люди пронзительно кричали, ныряя под столы или бросаясь к ближайшему выходу. Таков градус нашего странного времени: реакция была мгновенной и всеобщей — словно каждый присутствующий годами ждал именно этого момента.
Оставив в кабинке двух мёртвых «чего-то-там», Бриджет и её дедушка тут же направились к распашным дверям рядом с кухней — и исчезли за ними.
Проходя мимо окровавленной кабинки, я увидел, что эти странные существа больше не колеблются между видом студентиков и червячной безликой сущностью. Почему-то после смерти их тела зафиксировались в человеческом режиме — что было бы крайне неудобно, если бы нас когда-нибудь заставили отвечать в суде за их казнь. Я мог бы усомниться в том, что действительно видел монстров, — но оружие, которое они принесли с собой, и десять-двенадцать запасных магазинов, высыпавшихся из опрокинутой сумки, подтверждали их намерения, а заодно и то, что чудовища, которых мы с Бриджет видели, не были иллюзией.
Я проскочил в распашные двери и увидел, как мои спутники мчатся к дальней части огромной кухни. Персонал смотрел на нас широко раскрытыми глазами — скорее озадаченно, чем испуганно. Кулинарная какофония кухни частично заглушила выстрелы. Работники были в состоянии такого полного… нонплюса — если, конечно, мне не прилетит за то, что я употребил это словечко.
Мы выскочили наружу и понеслись вдоль задней стороны гигантского здания — оно занимало несколько акров. Наверное, Бриджет оставалась столь же лучезарной, как всегда, ничуть не менее сияющей, чем римская богиня Диана. Она и впрямь была гибкой и быстрой — даже если учесть, сколько рваной свинины успела в себя отправить. Но бегать с ней под луной после охоты оказалось куда менее романтично, чем я себе представлял, — и уж точно не мистично.
Я думал, мы никогда не обогнём здание и не доберёмся до парковки без погони, никогда не добежим до Buick, не будучи схваченными охраной стоянки. Я ошибался. Спарки забрал у меня ключи и сказал, что поведёт сам; Бриджет собиралась сесть впереди. Я нырнул на заднее сиденье, захлопнул дверь и лежал, судорожно хватая воздух, поначалу держась ниже окон — на случай, если где-то рядом окажутся ещё Крикуны и откроют по нам огонь.
Когда-то давно.
Мальчик, отец, муравьи
Моим лучшим другом в приюте был Литтон Ормонд — хотя его настоящие имя и фамилию знали только монахини и я, да и я сам узнал их лишь спустя почти год, когда он уже был моим соседом по комнате. Жил он у нас под именем Питер Клавер, которое сёстры выбрали по причинам, понятным им куда лучше, чем мне; Питер Клавер — это святой, который в начале XVII века кормил африканских рабов в Колумбии и отчаянно добивался их освобождения. Литтону, он же Питер, было девять, когда он попал в «Матер Мизерикордие», на год больше, чем мне, и следующие три года он присматривал за мной так, словно был мне старшим братом. Он не был ни сильным, ни крутым, но был стойким и храбрым.