Когда он наконец рассказал мне свою историю — поздней ночью, когда мы оба не могли уснуть, — я смотрел на него с благоговением: он выдержал ужас, который я не мог даже представить себе, не то что пережить. И я знал, что всё это правда, потому что годом раньше это было сенсацией для СМИ.
Корбетт Ормонд, отец Литтона, поднимал руку на жену. В мае того года, когда Литтону исполнилось восемь, его мать, Роксанна, ушла от мужа, подала на развод и переехала к своим родителям — Марку и Лоре Роллинс.
Хотя Корбетт не оспаривал развод, не угрожал жене и даже отдал ей единоличную опеку над сыном, словно это ничего для него не значило, ярость в нём кипела. Вспыльчивый и мстительный, он при этом умел ждать и был хитёр. Полгода он не связывался ни с бывшей женой, ни с сыном, чтобы они почувствовали себя в безопасности. В День благодарения, когда Роксанна, её брат, её сестра и их дети собрались в доме Роллинсов на ежегодный праздничный ужин, Корбетт явился. Он застрелил семерых взрослых и четверых детей, пощадив лишь Литтона.
Вместо того чтобы забрать мальчика с собой, он заставил его стоять в самом центре бойни и сказал:
— Это произошло из-за тебя, Литтон. Когда ты выбрал её, а не меня, ты убил их всех. Теперь живи с этим, мальчик.
Мы знаем это потому, что Корбетт оставил видеозапись — злобную, бессвязную тираду, настолько леденящую, что новостные СМИ достигли новой степени мерзости, наживаясь на том, что упорно называли его «манифестом», хотя это не было манифестом ни в каком смысле — просто безумный бред.
Литтон вызвал полицию.
Поскольку Корбетт оставался беглецом и внушал страх, службе опеки оказалось невозможно пристроить Литтона в какую-либо приёмную семью дольше чем на несколько недель. Несколько месяцев его перебрасывали из дома в дом, пока он не попал в приют — спрятанный под новым именем.
Он рассказал мне свою историю только один раз. По взаимному, негласному соглашению мы больше к этой теме не возвращались. Я помню, каким был его голос, когда он говорил: в нём не было ни страха, ни скорби, ни злости, ни горечи — только приглушённость и благоговение, почти как тот смиренный, утихший тон, которым сёстры говорили о тайнах Страстей Господних или розария.
Я часто ломал голову: почему из всех детей в приюте он доверился только мне. Учитывая то, куда потом повернула моя жизнь, я иногда думаю: не почувствовал ли он, что мне суждено однажды жестоко столкнуться с жестокими душами, которые унесут у нас весь покой и всю надежду.
Некоторые ночи он плакал во сне. Наяву он никогда не плакал — ни о потерянном, ни о том, что увидел. Но во сне из него выжимались слёзы — и жалкие звуки страха и горя.
До того как он стал моим соседом по комнате, у меня был ночник: я думал, что во сне меня кто-то выслеживает, но причинить вред может только в темноте. В тусклом свете я часто пододвигал стул к кровати Литтона, когда его мучили самые тяжёлые кошмары, и сторожил его. Я обнаружил, что, если говорить с ним самым тихим шёпотом, я могу достучаться до него, не разбудив, и мягко вывести из кошмара — в спокойный сон.
Тем временем Корбетт Ормонд обрился наголо, отрастил бороду, залёг на дно, жил под другим именем и торговал наркотиками. Он начал новую жизнь, но новым человеком стать не смог. Он не употреблял то, что продавал, потому что единственными наркотиками, от которых его действительно пьянило, были злость и обида. Полиция так и не узнала, как Корбетт выяснил, где его сыну дали убежище.
«Матер Мизерикордие» стояло на одном конце квартала, а «Итальянские деликатесы Беллини» — на другом. Мы, дети, получали скромные карманные деньги и могли покупать в «Беллини» конфеты, печенье или другие лакомства — но только если с нами шла одна из сестёр.
В тот день сестра Маргарет повела в «Беллини» четверых детей. Я благодарен Богу, что меня среди них не было, но Литтон был одним из четверых. Позже мы решили, что Корбетт следил за приютом, потому что он вошёл в магазин вслед за ними.
Пока дети стояли у кассы, держа маленькие пакетики с любимым печеньем, Корбетт подошёл и спросил:
— С кем эта сука, твоя мать, спала у меня за спиной?
Двенадцатилетний Литтон повернулся к отцу, и Корбетт сказал: