— Почему это сработало? — спросил я.
Сзади Спарки сказал:
— Отвлекающий манёвр. Если они — сама сущность зла и подозревают, что в мире есть такие стражи, как ты и Бриджет… тогда они не ждут, что ты окажешься грубым, непристойным.
— Стражи? — сказал я. Это слово тревожило меня не меньше, чем недавний взгляд Крикуна. — Стражи чего?
Светофор загорелся зелёным, и Бриджет поехала дальше.
Когда ни она, ни Спарки не ответили, я повторил:
— Стражи чего?
— Может быть, всего, — сказала она.
— «Всего» — это в смысле…?
— Всего — в смысле всего, — сказала она. — Сейчас не время обсуждать нашу теорию обо всём этом, Куинн.
— А когда будет время?
— Время будет, когда будет время, милый.
— А когда я пойму, что «время»?
— Когда я скажу тебе.
— Ну да, — сказал я. — Я так и думал.
Она улыбнулась мне:
— Может, ты и сам становишься ясновидцем.
Проехав какое-то время в молчании, я сказал:
— «Стражи» звучит как работа на полный день — на всю жизнь. Может, мы не стражи. Может, нас просто отправили в поход… на квест.
— Мы стражи, — сказала Бриджет.
Мне не хотелось расставаться с идеей ограниченной занятости.
— Ну, то есть — великое и благородное путешествие, как у рыцарей в средневековых романах. Они уходили далеко, в странные земли, пока не находили Святой Грааль, или Ковчег Завета, или что там ещё, — а потом возвращались домой и несколько лет спокойно пили мёд, ели жареную ляжку дикого кабана и соревновались в метании копья.
— Мы стражи, — сказал Спарки.
— Ну, может быть, — сказал я. — А может, и нет. Поживём — увидим.
Наконец мы оказались в эклектичном квартале: безликие штукатуренные домики стояли бок о бок с очаровательными бунгало в стиле крафтсман, а через улицу маячили безвкусные издевательства над модерном средних веков. Бриджет почти остановилась. Мы медленно катились мимо тёмного дома, и она, глядя поверх меня в окно со стороны пассажира, уставилась на него так, будто этот дом должен был стоять на холме над мотелем Бейтса.
— Это Ноттингем, — сказала она загадочно.
— На Ноттингем не похоже, — сказал Спарки.
— Притяжение сильное.
— А что такое Ноттингем? — спросил я.
— Увидишь, — сказала она и прижалась к бордюру, припарковавшись через два дома от заинтересовавшего её жилища. — Мы с тобой пойдём внутрь вместе. Дедушка будет водителем на отходе, если понадобится. За рулём он маньяк, когда надо.
— Утешает. От кого нам может понадобиться уходить?
— От тех, кто, если поймает тебя на чужой территории, отпилит тебе ноги сабельной пилой и обоссут тебя, пока ты истекаешь кровью.
— У меня нет опыта общения с такими людьми, — сказал я. — Не думаю, что я вам сильно пригожусь.
— Глупости, Куинн. У тебя есть всё, что нужно, и я это знала — все эти два года, пока ждала, когда ты наконец появишься. Ты — то, что надо. И вообще, у меня такое чувство, что дома сейчас никого нет.
— А твоё чувство в таких вещах надёжно, как предчувствия?
— Ох, чёрта с два. Это скорее догадка.
Buick был настолько старым, что спереди у него стояла цельная лавка-сиденье. Между нами торчала её сумочка. Бриджет достала из неё пистолет, который заряжала раньше, пока мы говорили о тиграх, персиках и укачивании в машине.
— Мне тоже нужен пистолет? — спросил я.
— Ты умеешь им пользоваться?
— Не особо.
— Тогда пистолета тебе не будет, пока дедушка не научит.
— Лучше бы поскорее, — сказал Спарки. — Не хотелось бы видеть, как ему сносит голову — а это наверняка случится, если мы не снарядим парня как следует.
— Я не люблю ножи, — сказал я. — Они слишком… личные. Что у меня будет, если не будет пистолета?
— Твои мозги, — сказала она. — И этого хватит, когда у тебя есть ещё и я. — Она вынула из сумочки рулон синей малярной ленты.
— Это зачем?
Она улыбнулась и легонько ущипнула меня за щёку:
— Ты у нас вопросная мартышка, да, милый? Пойдём. — Она выбралась из-за руля, и дедушка пересел на её место, пока она обходила Buick сзади.
Будучи почти уверен, что мы не собираемся заниматься чем-то столь банальным, как красить комнату в целевом доме, я вышел, закрыл дверь и встретил её на тротуаре.
Вечер был тих, если не считать музыки, доносившейся из дома напротив. Вместо какой-нибудь мрачной разновидности оглушающего шума, которым нынче нарциссы пытают соседей, ночь была благословлена Моцартом, K. 488. Этот концерт я знал, потому что сестра Тереза была моцартоманкой, и это было её любимое произведение; она часто ставила его, пока мы изучали муравьёв и всякое такое. Летучие мыши бесшумно чертили над нами дуги, ловя в воздухе ничего не подозревающих насекомых; чёрные, припудренные лунным светом горы тянулись к звёздам, и эта музыка, казалось, просачивалась в пустынную тьму — словно из другого, лучшего мира.