Пока мы с Бриджет шли к дому, который её заинтересовал, — где, возможно, уже поджидали фетишисты ступней с сабельной пилой, — поднялся лёгкий ветерок. Над головой шептались пальмовые листья, когда мы подошли к парадной двери.
— Если я ошибаюсь и кто-то всё-таки дома, — сказала она, нажимая кнопку звонка, — мы просто скажем, что думали, что здесь живут Билл и Мэри Торгенвальд. Нам дали неверный адрес.
— Почему Торгенвальд?
— Звучит правдоподобнее, чем Смит.
— Эрик и Инга к Торгенвальдам подошли бы лучше, чем Билл и Мэри.
— Мои воображаемые друзья, — сказала она, — дети детей шведских иммигрантов, так что они уже в третьем поколении и полностью американизировались.
После того как она трижды позвонила и не получила ответа, она повела меня к задней части дома. Двор был отгорожен штукатуренными стенами и высокими кипарисами. В лунном свете трава казалась мёртвой и примятой, как ковёр.
Задняя дверь была на петлях слева и имела четыре стеклянные филёнки. Бриджет оторвала от рулона полоски синей ленты и начала заклеивать нижнее правое стекло.
— Ты собираешься разбить стекло, — тихо сказал я.
— Как можно тише, — прошептала она. — Билл и Мэри не обидятся.
— А если сигнализация?
— Не будет. Сигнализация означала бы, что тут есть что-то стоящее. Это последнее, что эти люди хотят внушить окружающим. Дом в плохом состоянии, помойка. Обычный вор не видит смысла связываться.
— Мы не обычные воры.
— Определённо не обычные.
Когда стекло было полностью заклеено, она начала бить по нему рукоятью пистолета — глухо, почти беззвучно. Треск едва слышался. Когда она надавила на ленту, растрескавшаяся филёнка выпала из рамы внутрь комнаты мягким стуком — не тем звуком, который ты связываешь с разбитым стеклом, если ты сосед.
Она просунула руку в проём, нащупала вертушку засова — и нашла. Я последовал за ней внутрь, продолжая криминальный марафон, немыслимый для мальчика из «Матер Мизерикордие».
Достав из кармана куртки мини-фонарик и прикрыв ладонью линзу, она повела лучом по кухне. Судя по грязному виниловому полу, переполненному мусорному ведру, засохшим на посуде коркам и открытой коробке пиццы, где лежали два заплесневелых куска, тот, кто жил здесь, не интересовался уборкой и не боялся болезней.
— Что это за кислый запах? — спросил я.
— Застарелая вонь марихуаны. Кто-то тут много курит травку.
Холодильник был забит разными сырами, мясной нарезкой и как минимум сорока бутылками Corona. В маленькой миске лежали четыре глазных яблока.
Мы молча уставились на глаза, и потом я сказал:
— Не думаю, что это настоящие глаза. Думаю, это… ну, одна из тех мерзких конфет, которые нравятся детям. Если бы это были настоящие глаза, их бы выковыряли из кого-то — они не выглядели бы такими идеальными и аккуратными.
— Ты прав, — сказала она — независимо от того, правда ли она так думала, — и закрыла холодильник. Она замерла, прислушиваясь, поворачивая голову влево и вправо. — С натасканным на атаку псом лучше всего двигаться медленно и не бросать вызов. И уж точно не поворачиваться к нему спиной.
Поскольку я всё ещё уговаривал себя, что эти глаза — из той же породы, что конфеты, похожие на зелёные сопли, конфеты, похожие на червей, и прочие мерзости, которыми дети доказывают свою храбрость, мне понадобилась секунда, чтобы осознать сказанное Бриджет.
— Натасканный на атаку пёс? Тут есть натасканный на атаку пёс?
— Может быть. Не уверена. Поживём — увидим.
Она вышла из кухни, и под её ногами что-то хрустело — какой-то мусор.
Я пошёл за ней в коридор; там деревянный пол был не чище, чем винил на кухне.
— И что ты сделаешь… выстрелишь в него, если он нападёт?
— Я никогда не выстрелю в собаку.
— Но если это совсем плохая собака…
— Нет плохих собак, Куинн. Есть собаки, которых люди научили делать плохие вещи.
— Это мило, и, вероятно, даже правда. Но, может быть, её натаскали убивать.
— Думаю, если бы меня должна была убить собака, я бы это предчувствовала, — сказала она. — А я не предчувствую.
— Ага. А я?
— Поживём — увидим.
| 14 |
В коридоре Бриджет распахнула дверь, и за ней открылась дощатая лестница, уходившая в подвал. В Аризоне, как и в Неваде, Калифорнии и других местах Американского Запада, у большинства домов подвалов нет: их ставят на бетонную плиту — разумно и для сейсмоопасных краёв, и для штатов, где земли хоть отбавляй. Исключение составляют многомиллионные особняки с домашними кинотеатрами, винными погребами и огромными гаражами под автоколлекции — там, где окна нежелательны. Дом, куда мы вломились, явно не из тех, где миллиардер-олигарх прячет Ferrari двенадцати разных цветов.