— Значит, миротворцы делали бомбы.
— Сейчас многие — ровно противоположность тому, кем себя называют, и многие, наверное, даже не замечают этого. Они против расизма — и при этом ведут себя как расисты. Они против фашизма — и при этом ведут себя как фашисты. Мир стал странным.
— С другой стороны, если кого-то взорвать, он потом, как говорится, покоится с миром — выходит, ты вроде как и миротворец. Что случилось в этой бомбовой?
— У нас произошла стычка.
— И, судя по всему, ты не проиграла.
— Мы всегда готовы к неприятностям. Поэтому мы не летаем — мы ездим по дорогам.
— Ты всегда всюду возишь с собой оружие?
— Ну… только с тех пор, как мне было пятнадцать, и мистер Скаттлер в вечер родительского собрания проследил за нами до дома, оглушил деда и попытался изнасиловать меня, прежде чем убить нас обоих.
Мне всё сильнее казалось, что я — сирота, брошенный при рождении, — жил под таким стеклянным колпаком, что должен извиниться за свою чересчур комфортную жизнь.
— Кто такой мистер Скаттлер?
— Мой учитель английского. После этого я училась дома.
— Мудро. И что стало с мистером Скаттлером?
— Я удерживала его на расстоянии аккумуляторным электрическим ножом для разделки, пока дед не вышиб из него дурь молоточком из дебатного клуба.
— Молоточком?
— Ну, деревянным молотком, каким судья стучит в зале суда. Мистер Скаттлер был куратором школьного дебатного клуба. Он принёс молоток как оружие.
— Ты же сказала, что Спарки оглушили.
— Да, тем самым молоточком. Может, звучит странно, но деда чрезвычайно трудно вырубить. И даже если он без сознания, он отказывается оставаться в таком состоянии надолго.
— Я вовсе не считаю это странным, — заверил я.
— Вот и приехали, — объявила она, притормозив у обочины и припарковавшись.
Район либо изначально был смешанной застройки, либо когда-то был жилым, а потом его перевели под коммерцию. В итоге получилась мешанина: старые одноэтажные домики вперемешку с фастфудами, площадками подержанных машин и маленькими торговыми ленточками по шесть-восемь лавок.
Бриджет остановилась перед участком с двумя строениями: необычно большим двухэтажным бунгало с двускатной крышей на широких кронштейнах, со слуховыми окнами на несколько створок и глубокой верандой, подпёртой каменными колоннами; и рядом — громадным квонсет-ангaром с большой подъёмной дверью, над которой вывеска возвещала: «АМЕРИКАНСКИЙ АВТОРЕМОНТ БУТЧА ХАММЕРА». Между зданиями стоял высокий флагшток; снизу его подсвечивал прожектор, и американский флаг шевелился в лёгком бризе — бесшумно, змеиной плавностью.
На асфальте перед ремонтным ангаром стоял Ford Explorer более старой модели. На лобовом стекле висела табличка: «ПРОДАЁТСЯ».
Было 22:33 — прошло двадцать три минуты с тех пор, как мы отправились на поиски.
— У меня хорошее предчувствие, — сказала Бриджет.
— Ну, — вынужден был признать я, — пока что это не похоже на бомбовую мастерскую.
Мы вышли из Buick. Бриджет, держа пластиковый контейнер, набитый наличными, направилась не к ремонтному ангару, а к дому — так решительно и быстро, что было очевидно: её ведёт психический магнетизм. Я тоже начал ощущать его.
На окнах первого этажа были задёрнуты тонкие занавеси. Мягкий свет проходил сквозь ткань и ярче сиял по краям. Фонарь на крыльце показывал: дом окрашен в бледно-голубой цвет с белыми наличниками и, похоже, содержится безупречно. Над дверью витражная фрамуга из красного, золотого и синего стекла призывала божественную защиту словами: «Боже, благослови наш дом».
К этому моменту стало ясно, что у Рэйнкингов терпения к мрачным мыслям — кот наплакал. Поскольку я горячо желал принять и довести до осуществления предложение руки и сердца, которое мне сделал её дед, я воздержался от замечания, что жильцы этого дома вряд ли согласятся участвовать в той сомнительной сделке, которую она задумала. Имея бюджет в семьдесят пять тысяч на покупку машины, стоящей лишь малую долю этой суммы, она явно рассчитывала на серую продажу без оформления бумаг — ни для налоговых органов, ни для департамента регистрации транспортных средств. Люди, которые просят у Бога защиты своему дому, могли бы ожидать, что, даровав её, Большой Парень будет в курсе, если в этих стенах творится преступление; а тогда от него справедливо ждут, что он отзовёт то, что у него выпросили, и обрушит на виновных казни из жаб и саранчи — божественный эквивалент уведомления о выселении. Но, надеясь на супружеское блаженство и жизнь, полную освящённого баловства, я держал рот на замке.