С другой стороны, какая бы загадочная сила ни взяла меня впервые под контроль в тот день, когда я нашёл монету, она, похоже, была благожелательной. Да, она мной манипулировала — но сперва, чтобы подготовить меня к побегу от пауков-плетущих-сеть из ISA, а потом — чтобы буквально впечатать меня в жизнь моей потрясающей и забавной будущей невесты. Если я изменился, то, может быть, мне нужно было измениться, чтобы приспособиться к правде о мире и выжить. А если я и вправду служу какой-то странной силе, то, может быть, эта служба окажется более удовлетворяющей, чем писанина про гниющие здания у призрачного перекрёстка заброшенных шоссе — даже при всей захватывающей прелести такого материала. Может быть, мне следует жить по старой поговорке, любимой калифорнийцами: «Плыви по течению», — хотя ровно то же самое происходит с дохлой золотой рыбкой, когда ты смываешь её в унитаз.
Я оставил телевизор включённым вместо ночника, убавил звук и наконец заснул на рекламе юридической конторы, которая жаждала выбить для меня заслуженную компенсацию, стоит мне лишь свалиться с длинной лестницы в каком-нибудь торговом заведении — или же мне повезёт и мою машину сзади протаранит и одновременно ударит в бок пара восемнадцатиколёсных фур под управлением безрассудных сотрудников бессердечной транспортной компании.
Снов я не помнил и кошмаров не видел. Но утром всё равно будет миг ужаса.
В 7:12 я проснулся под рекламу масок для лица с медной пропиткой — для тех, кто хочет быть готовым к следующей пандемии, или же прикипел к этому модному аксессуару, ставшему популярным в прошлый кризис. Это ещё не был тот самый упомянутый ужас.
Поскольку я помылся ещё перед сном, оставались лишь некоторые непредставимые к упоминанию дела в ванной. По привычке я взял с собой книгу. Несколькими днями раньше, в Финиксе, когда обстоятельства заставили меня поспешно собирать чемодан для бегства от неведомо чего, я сунул туда мемуары знаменитого актёра. В названии было слово «любовь», но, судя по первой главе, книга была о том, сколько людей он ненавидит и почему он ненавидит их с такой клокочущей страстью. Добро пожаловать в утопию.
Положив книгу на тумбу у раковины, я вымыл руки и побрился своей аккумуляторной бритвой. Разглядывая лицо — бдительно выискивая, не пропустил ли где щетину, — я боковым зрением уловил странность: в зеркале не было видно мемуаров актёра. На тумбе книга лежала, а в отражении тумба была пустой. Моё беспокойство было скорее от недоумения, чем от страха. Я положил ладонь на том — не потому, что сомневался в его существовании, а словно пытаясь исправить нелепое расхождение между реальностью и изображением в зеркале. С ладонью на книге я снова посмотрел в зеркало и увидел, что том, который я ощущал пальцами, всё так же отсутствует в отражении.
Пока я, не веря глазам, смотрел на это, из отражения исчезли и я сам, и ванная комната мотеля вокруг меня. Зеркало стало окном в тенистый подземный проход, лишь частично освещённый жутким мерцанием, пульсирующим из комнат по обе стороны.
Дальше началось нечто, похожее на смесь буквального и метафорического — будто меня втягивали в откровение столь сложное и глубокое, что его истина не могла быть передана обычными образами и уж тем более словами; только языком визуальной символики — самой крайней и неотложной, способной достучаться до подсознания и дать ему ответы, которые оно поймёт не сейчас, а спустя недели и месяцы.
Зеркало-окно теперь превратилось в дверь. Меня втянуло за порог без единого шага — словно я стал невесомым. Я сомневаюсь, что переместился физически; ощущение движения было иллюзией. Моя точка зрения сделалась точкой зрения видеокамеры на дроне: я проваливался в лабиринт туннелей — широких и узких, — пролетал через их норы-ответвления, через сеть камер, которые они обслуживали, через огромные пещеры и над тёмными озёрами, которые я знал как водоёмы времени. Структура непрерывно менялась — сюрреалистическая архитектура, где каждый вообразимый ужас мог таиться в ожидании пищи, которую любит больше всего. Стены из сырой земли превращались в камень на растворе; камень становился сталью; сталь становилась органикой — мясистым сооружением, пульсирующим угрозой; плоть становилась магмой, расплавленной и текучей; магма застывала стенами из костей, спрессованных с раздробленными черепами, кишащих бледными блестящими формами, которых я никогда прежде не видел и которые могли быть червями, насекомыми или чем-то ещё, невыносимым для мысли. Были комнаты, где мужчины и женщины — явно мёртвые — висели на стенах или покоились на катафалках; призрачный свет исходил из их раскрытых ртов, из бездыханных ноздрей и запавших глаз. В полутёмных залах люди корчились в объятиях гротескных мужчин и женщин с большими уродливо-искажёнными головами — упырей, пожиравших их так, как это изображено у Гойи в картине «Сатурн, пожирающий своего сына». В мёртвых проходах толпы нагих людей неслись в ужасе, гонимые какой-то угрозой позади или зовом чего-то далеко впереди; порой они бежали рядом с мчащимися составами товарных вагонов-скотовозок, из щелей которых люди внутри тянули к ним руки в отчаянии. В туннелях, гладких как отполированное винно-тёмное стекло, люди текли сотнями, медленно кувыркаясь — словно были вне земного тяготения. И всё это происходило в тишине — кроме барабанного грома моего сердца, как будто я находился в безвоздушной пустоте, неспособной проводить звук.