Последний туннель внезапно повернул вверх. Я взмыл с ужасающей скоростью — словно вылетал по длинной шахте ракетной пусковой установки, стиснутый экзистенциальным страхом. Когда я вырвался из земли, я оказался в городе, горящем от центра к каждому кварталу, под низким небом, отражавшим пламя так, будто и Небо было в огне. И вдруг в улицы, заледеневшие от битого стекла, ворвался звук: крики ужаса, вой бессловесной ярости, проклятия, мольбы, безумный хохот, треск выстрелов, взрывы, сирены, гудки, ревущие клаксоны; машины мчались из ниоткуда в никуда — праздник нигилизма во имя справедливости, которая на деле есть месть. Повсюду творились зверства без страха перед последствиями: бандитские групповые изнасилования, избиения дубинками, монтировками и цепями, жестокие убийства в войне всех против всех; толпы двигала похоть и жажда крови, жажда власти и жажда денег, и та похоть, что зовётся завистью. Мимо меня пронёсся визжащий конь, таща пылающую карету. Рыдая, бежала женщина с окровавленным младенцем на руках. Мальчик лет пяти-шести, ошеломлённый, брёл навстречу одной смертной судьбе или другой, пока цивилизация рушилась в море огня. И среди всего этого хаоса двигались те существа, которых Бриджет называла Крикунами, — они просматривали бойню тем, что могло служить им глазами. Их скользкие щупальцепалые кисти извивались, словно они ощущали чужие страдания в криках своих врагов. Их пасти работали, будто они жадно пили боль умирающих, оставаясь сами без единой раны, как если бы действовали под некоей высочайшей охранной грамотой, делавшей их неприкосновенными.
Босиком, в пижаме, я отшатнулся и ввалился спиной в стену ванной; в левой руке я всё ещё держал мемуары актёра. Зеркало снова стало просто зеркалом, а какофония безумия и муки сменилась утренней тишиной Тусона.
В комнате я сел в кресло, наклонился вперёд и уткнулся лицом в ладони. Дышал глубоко, ожидая, когда сердце успокоится.
Чем бы ни было это видение, оно оказалось ориентационным фильмом для нового рекрута — для меня, — а также призывом к долгу и срочным предупреждением: тайная война может вскоре вырваться наружу и стать конфликтом куда большего масштаба, возможно — перерасти в Армагеддон.
Мне казалось: если я не отвечу на этот призыв к битве, война всё равно придёт ко мне. Это вопрос судьбы. Если показать судьбе средний палец и уйти, на этом дело не закончится. То, что должно случиться, всё равно случится. Злонамеренные существа, которым я имел шанс противостоять, раздавят меня без сопротивления. Так работает рок. Красоты в этом нет. Я не горел желанием вытаскивать из камня меч Экскалибур, но если я этого не сделаю, камень вместе с мечом покатятся вниз по склону и расплющат меня.
Чтобы подготовиться к тому, что впереди, мне нужно было узнать больше о том, как я оказался в люльке на пустынном шоссе.
Я встал и выбросил мемуары актёра в мусорное ведро.
Пока я снимал пижаму и одевался для поездки в Пептоу, телевизор предлагал революционную сковороду с антипригарным покрытием. Рекламщик доказывал её эффективность: сначала жарил на ней сырный омлет, потом плавил на ней карамель и шоколад, а потом готовил смесь клея с рубленым пластиком. Все три деликатеса соскальзывали со сковороды, не оставляя ни малейшего липкого следа, хотя советов, какое — красное или белое вино — лучше всего подать к блюду из клея и пластика, почему-то не давали.