— То, что я сейчас расскажу, остаётся между нами. Если вы хоть слово кому-то скажете, я буду отрицать, что вообще говорил то, что говорил. Шерифу мы ничего из этого не рассказали, когда привезли вас к нему. Мы не хотели, чтобы весь округ решил, будто мы либо наелись волшебных грибов, либо сочиняем историю — авось удастся продать права на кино. Да и вообще шериф — хороший человек, но воображения у него не больше, чем у камня. Он бы решил, что мы либо лжём, либо спятили, и мог бы отправить нас в окружную больницу на психиатрическое освидетельствование.
Из-под нависших складок бровей он буравил нас взглядом, пока мы торжественно не пообещали, что никогда и нигде не будем его цитировать.
— До того дня я не интересовался НЛО, — сказал линейщик. — Ноль, пустота, ничто. Для меня это было смешно. Больше — нет. Обычно я выезжаю за час до рассвета, но тем утром задержался. Ехал на север из Пептоу по федералке, пока в первых лучах проступали очертания земли. У меня в путёвке проверки, а я всегда смотрю на провода, так что не гоняю. Полз, как обычно, и вдруг заметил посреди трёх полос что-то белое. Почти остановился — и вижу: на плоском участке, в стороне от дороги, молодая девчонка, лет, может, под двадцать, бежит прочь от шоссе к одному из этих трёхколёсных вездеходов с толстыми шинами — как трёхколёсный велосипед для взрослых. Она вскочила на него и умчалась среди шалфея и мескита, пыль столбом за ней. Думаю, это и была твоя мать.
В новости о младенце на шоссе никаких упоминаний о такой девушке не было. Долгие годы я смирился с тем, что я сирота и никогда не узнаю, кто меня бросил, — поэтому меня удивило, что вдруг накрыла сентиментальная тоска: узнать о той молодой женщине хоть что-нибудь, хотя бы цвет волос, цвет глаз. Но Хаким видел её только издали и в раннем свете не так отчётливо, чтобы уверенно описать хоть какие-то подробности.
Бриджет взяла одну мою руку и сжала в обеих своих. Её ладони были непривычно тёплыми — значит, мои, должно быть, похолодели.
Хаким вскочил из кресла, прошагал обратно в столовую, в камбуз, потом снова направился к нам.
— Я остановился прямо на асфальте, включил аварийки на рабочем грузовике и пошёл посмотреть, что девчонка оставила в корзине. Я не понял, что это люлька. Увидел младенца — и мне стало дурно от мысли, что кто-то способен так отчаянно выбросить такую драгоценность.
Он остановился у книжных полок с томами про НЛО и древних астронавтов, взял из блюдца один бутон гвоздики, поднёс к носу, несколько раз глубоко вдохнул и вернул бутон на место.
— И тут, — продолжил он, — я услышал моторы: с севера и с юга быстро приближались две машины. С одной стороны ехал Цезарь Мелхизадек — на работу в казино, с другой — Бейли Белшаззер на своём пикапе Chevy, на ветропарк. Из-за того, что мой служебный грузовик перекрыл одну полосу, могло случиться что-то плохое. Мне бы надо было схватить люльку и унести тебя с шоссе, но я был… не знаю… как будто эмоционально парализован тем, что нашёл. Я не соображал. Я замахал и Цезарю, и Бейли. Они съехали на обочину, вышли, чтобы посмотреть, в чём дело.
Он снова сел: спина прямая и напряжённая, руки на подлокотниках, пальцы вцепились в обивку, ступни прижаты к полу — словно он готовился к землетрясению. Глаза оставались широко раскрытыми, и постепенно стало ясно, что это выражение вечного изумления вызвано не только нашим визитом и не только моей личностью: он, казалось, так смотрел на всё — будто любая мелочь на свете его поражала.
— Мы столпились вокруг люльки, — сказал он. — Я стоял на коленях. Цезарь — на одном колене, а Бейли присел на корточки. Они смотрели на меня, так что сначала не увидели того, что увидел я у них за спиной. В сорока футах дальше, прямо на шоссе… будто распахнулась огромная дверь — футов, может, пятнадцать шириной и вдвое выше. Невидимая дверь. Дверь среди бела дня. Она открылась внутрь — и за ней было уже не шоссе и не пустыня. Там тянулась булыжная мостовая, как древняя дорога, уходящая в темноту — не просто в ночь, а… в звёздную пустоту. Будто эти булыжники плыли в космосе, и звёзды были и снизу, и сверху, и со всех сторон.
Ещё сутки назад я, пожалуй, согласился бы с шерифом Монктоном, что Хакиму не помешала бы психиатрическая экспертиза, — но не после Крикунов на стоянке для дальнобойщиков.
Хаким снова взметнулся и пошёл мерить шагами комнату, зачёсывая волосы назад пальцами правой руки; левая у него дрожала, как при доброкачественном треморе. Словно его откровения утяжелили его самого: каждый шаг отдавался мягким глухим «тумп» в подполье под полом — раньше такого не было.