— А ещё страннее — у меня появилось ощущение, что кто-то или что-то идёт к нам по этой булыжной дороге, идёт оттуда, со звёзд. Нет, подожди. Не так. Это не просто ощущение. Я точно знаю, что что-то приближается по булыжникам. Потому что я чувствую — оно идёт, что-то мощное, как чувствуешь, что воздух тяжелеет перед грозой. А потом я почти вижу, что это такое. Оно невидимое, но я вижу пространство, которое оно занимает — прямо у порога той двери среди дня. Это как марево над шоссе: воздух искажает, рябит, дрожит. И здесь воздух дрожит в форме человека — очень высокого человека или чего-то похожего на человека, — но я не вижу его, только намёк на него. Я думаю: всё, меня накрывает, срыв, я слетаю с катушек. Но потом каким-то образом я знаю, что он реален и что он здесь из-за младенца — тревожится, что младенца бросили на шоссе, хочет убедиться, что он в безопасности. Я не знаю, что я тогда сказал, но, должно быть, что-то сказал, потому что Цезарь и Бейли обернулись. Я ожидал, что они ничего не увидят, но они увидели. Увидели.
Он ушёл на кухню, открыл холодильник, достал пиво, сдёрнул крышку и вернулся в кресло. Сделал несколько длинных глотков. Нам выпить не предложил. Похоже, воспоминание о сверхъестественном на шоссе так его расшатало, что до конца дня, как он считал, ему понадобится всё, что есть в запасе.
После паузы Спарки спросил:
— И?
Хаким уставился на него, наверное, на полминуты. Потом посмотрел на бутылку, из которой уже выпил половину, сделал ещё глоток.
— И вот мы все как подорваны — на ноги. Мы такие: да этого не может быть. Мол, это же дверь посреди дня! А потом — шипение и порыв ветра, мы поднимаем головы. Над нами теперь дыра в небе. Дыра в небе! Я, по-вашему, как псих говорю? Я не сумасшедший. Вы думаете, я псих?
Мы втроём как могли искренне заверили его, что не считаем его психом.
Хаким сказал:
— И вот будто кто-то снял с дня огромную крышку. Через это отверстие, футов двенадцать в диаметре, мы видим ночное небо — тьму и звёзды до бесконечности, точно как за той волшебной дверью. Я думаю, нас сейчас засосёт туда, в эту ночь. Но вместо этого из дыры, из звёзд, выходят концентрические круги синего света и накрывают нас. Мы их не только видим — мы их чувствуем, будто покалывание в костях, — и со временем происходит что-то странное.
Я почти не сомневался, что он имеет в виду «страшно-странное», а не «ха-ха-странное».
Он допил пиво.
— Никто из нас не помнит, как мы сели в машины. Следующее, что мы знаем: будто мгновение спустя мы уже в Пептоу — я с младенцем, то есть с тобой, — в служебном грузовике энергокомпании, а Бейли и Цезарь едут следом. И у всех у нас было жуткое чувство: младенец в страшной опасности, что за ним — за тобой — могут прийти в любую минуту. Чёрт, не «кто-то». «Что-то». Что-то, что убьёт нас, лишь бы добраться до тебя. Клянусь, мы были в панике до одури. Невозможно объяснить, насколько безумно мы боялись. Нас… сделали такими — запрограммировали бояться. Я думаю, этот синий свет, эти концентрические круги… как-то запрограммировали нас — охранять тебя и как можно быстрее увезти с того одинокого участка шоссе, передать властям, а потом — кому-то, кто будет заботиться о тебе как о своём ребёнке. Я всё время думал, что у тебя оборвалась жизненная нить, что концы этой жизненной нити нельзя связать снова, пока ты не окажешься в любящих руках.
— Что значит «жизненная нить»? — спросил я.
— Да хрен его знает, что это значит. Но я был в панике из-за этого.
Он поднёс бутылку ко рту — и как будто удивился, что уже допил её до конца.
Теперь очередь Бриджет была сказать:
— И?
— Нет. Я закончил. Я пустой. У меня для вас больше ничего нет. Бейли и Цезарь увидели не совсем то же, что видел я. Вам надо услышать их сторону — тогда картинка сложится.
Спарки спросил:
— Где они? Как с ними связаться?
— Через два месяца после того, как это случилось, Цезарь уволился с работы пит-босса и ушёл из всей этой казиношной жизни. Может, он не ударился в религию, но во что-то — ударился. Уехал во Флориду работать в хосписе, который основала его сестра, ухаживает за умирающими. А Бейли до сих пор живёт в самом Пептоу. Жена умерла. Он тебе расскажет и свою сторону, и Цезаря. Он в своё время бросил ветропарк и стал зарабатывать музыкой.
Он поставил пустую бутылку на столик рядом с креслом. Смотрел на неё так, будто это мистический предмет, наполненный тайным смыслом, а потом посмотрел на меня так, как смотрят на двухголовую козу.
— Что с тобой не так, Куинн Киксильвер?
— В каком смысле?