— Может быть, легионы. А может, и нет, — сказала Пантея. — Но когда те, кто нами управляет, достигают абсолютной власти, это всегда и везде приводит к безумию и массовым убийствам. Какими бы ни были силы, выставленные против нас, мы должны сопротивляться. Если мы проиграем, то здравомыслящие среди нас будут погибать в холокосте за холокостом — вместе с безумцами и безумицами, которые ненавидят нас за то, что мы не разделяем их бреда.
Возможно, пора было переходить к булочкам с корицей и пеканом.
Минуту-другую мы ели молча: сквозняки шевелили свечные огоньки, и саламандры света извивались по стенам и скользили по блюдам на столе. Гром грохотал, перекатывался. Дождь, подхваченный ветром, трещал и шлёпал по гофрированной металлической крыше и стенам. В кино это называют «атмосферой». Матушка-природа разыгрывала Хичкока, когда нам был нужен канал Hallmark Channel. Каждый кусок, который я проглатывал, только усиливал голод, а пиво не влияло на трезвость — как, возможно, никакое количество прекрасной еды и питья не способно насытить узника, который обедает в тени электрического стула.
Спарки обдумывал всё, что рассказывала Пантея.
— «Бессмертные», говоришь. Но мы убили двоих на заправке только вчера вечером.
— В первой вселенной они бессмертны. Там они осуждены на бессмертие. Но здесь, куда им нельзя, они смертны. И когда они приходят сюда, они сходят за Ришон.
Для любого, кто не пережил того, что пережили мы, этот разговор прозвучал бы как чаепитие у Безумного Шляпника.
Спарки не сдавался.
— Зачем им отказываться от бессмертия, приходить сюда и рисковать смертью?
Хотя аппетит у Пантеи был как у человека вдвое крупнее её самой и хотя даже в своей тихой манере она производила мощное впечатление, в этой сумрачной комнате, освещённой языками пламени, временами она казалась тонкой и прозрачной — как те невесомые плёнки света, которые проходили через красные гранёные чашечки, чтобы открыть её лицо.
— Зачем рисковать смертью? Потому что в их мире они живут среди руин, которые сами создали, и у них нет способности создавать что-то новое. Они существуют, чтобы разрушать. Разрушение — их единственная радость. До такого состояния они себя добровольно довели, когда достигли полной порочности Нихилим. Потому что в их мире больше нечего ломать. Там только щебень и пыль. Они живут в фрустрации и ярости, которые ничем не утолить. Что даст им превращение оставшегося щебня в пыль, а пыли — в ещё более мелкую пыль? В этом нет удовольствия. Будучи бессмертными, они лишены возможности убить друг друга или самих себя. И потому они жаждут этой второй вселенной, где ещё так много можно уничтожить, где есть люди, которым можно причинять великие страдания, так много тех, кто ждёт, чтобы быть развращённым и убитым, — и так много тех, кто уже на пути к тому, чтобы самим стать Нихилим. Когда-то бывшие любимыми богоподобными созданиями, Нихилим знают, что существует новое творение, и они жаждут подняться из своей вселенной в нашу и быть среди нас — даже ценой утраты бессмертия.
Меня охватило тяжёлое, роковое чувство, и я больше ничего не положил себе на тарелку. Сначала я подумал, что оба вида удушающей тревоги — и беспокойство, и мука — испортили мне аппетит. Мука относится к известному, тревога — к неизвестному. Ужас того, что я теперь знал, и страх того, что ещё может случиться, были достаточны, чтобы отбить охоту к еде даже у голодного человека. Однако, слушая разговор остальных, я понял: вилку я опустил не из-за страха. Роковое чувство было скорее чувством утраты — осознанием того, что, начиная со вчерашнего дня в «акусочной Бинов, когда агенты ISA зажали меня с двух сторон у стойки, и дальше, с тех пор, меня медленно лишали ощущения, что я живу в культуре, где разум ценится выше неразумности, а вежливость — выше заученной ругани, как когда-то действительно было. Я хотел снова стать тем наивным девятнадцатилетним парнем, который писал статьи для Arizona! и мечтал написать роман, — но дороги назад к нему не существовало.
Мне бы пригодилась хорошая таблетка от изжоги. Плащ-невидимка тоже оказался бы полезен. И пуленепробиваемый папамобиль, который есть у Ватикана.
— Мы застрелили двоих на заправке, предотвратили массовое убийство, — сказала Бриджет, — но, насколько мы можем понять, эта история почти не попала в новости.
Пантея наколола вилкой ломтик дыни и нарезала его на кусочки.
— СМИ в основном делают то, чего хотят власти. К тому же в любом деле, где фигурируют мёртвые Нихилим, власти хотят как можно глубже закопать историю — потому что они не могут объяснить покойников.