Как продукт своей культуры, я старался доверять психическому магнетизму Бриджет настолько, насколько мог, но были моменты в течение следующих пятидесяти минут, когда я закрывал глаза и прикрывал их ладонями, ожидая катастрофы. Неизбежно я думал о двери среди дня, которую видели Хаким, Бейли и Цезарь. Я задавался вопросом: что будет, если откроется дверь среди ночи, а мы её не заметим и въедем туда по старой булыжной дороге, уходящей в звёзды? Схлопнутся ли наши лёгкие в вакууме глубокого космоса?
Почему-то это заставило меня вспомнить транспорт, который сорвался в арройо и либо был унесён течением, либо затопился и пошёл ко дну. Я пробормотал короткую молитву за людей, которые ушли вниз вместе с ним, потому что, возможно, не все они были злыми. Возможно, некоторые искренне считали праведным — даже благородным — связывать стариков пластиковыми стяжками и запирать их в багажниках, хватать невинных граждан у стойки закусочной и пытаться утащить их прочь ради допросов, испытаний и уничтожения в лаборатории — во имя благородной цели: защитить истеблишмент от риска утраты части его власти.
Всё это и ещё многое другое занимало мои лихорадочные мысли, пока мы вслепую продирались через ночь. Я нервничал так, как мог бы нервничать Самсон, когда, ослеплённый в Газе, он нащупывал столбы, за которые потянет и обрушит крышу на филистимлян, ослепивших и пленивших его. Легенда могла бы вдохновлять — если бы я не помнил, что, когда рухнул свод и все мучители Самсона погибли, он умер вместе с ними.
Дождь стал слабеть, гром больше не катался по небу. Под моросью, при редеющих облаках, которые открывали завуалированную луну, мы выбрались с пересечённой местности на двухполосную асфальтовую дорогу, наверняка ещё пятидесятых годов; состояние у неё было средненькое.
Межштатная магистраль оставалась вне поля зрения, и, несмотря на окружную дорогу под колёсами, мы всё ещё были в таком глухом месте, что ни в одном направлении не виднелось ни единого огонька.
Бриджет поехала на юг, затем развернулась и двинулась на север.
Меня тоже тянуло в ту сторону.
— Ты что-нибудь видишь, Пантея? — спросила Бриджет.
— Да, меня только что ударило коротким видением, но я не понимаю, что оно значит. Я увидела старика, который сидел в кресле, похожем на трон: на верхушках двух резных деревянных стоек, поддерживавших спинку, были головы собак — немецких овчарок. Он ел что-то вроде брауни и пил пиво.
Кино и романы приучили нас думать, что когда ясновидящую накрывает видением того, чему ещё предстоит случиться, она непременно видит миг высокой драмы — рушащийся мост, убийцу с винтовкой, берущего на прицел главу государства. Я подумал: а вдруг иногда Пантея предвидит Джона Кеннеди Чинга со «Станции Чинга», который послезавтра пополняет витрину с конфетами, или почтальона, приносящего новый номер Arizona! во вторник. Мысль о провидице, которой показывают такие будничные фрагменты будущего, почему-то меня очаровала, хотя было бы досадно, если бы видение старика с брауни и пивом отвлекло её от того, чтобы увидеть, как мне, например, отрежет голову паренёк с бензопилой.
Словно Пантея смутилась из-за бесполезности своего видения и захотела придать ему больше значимости, она добавила:
— Он был… странный старик. На нём была белая рубашка с галстуком-боло, шорты цвета хаки, белые гольфы до колен и туфли-сэддл. А ещё — тирольская шляпа.
— В маловероятном случае, если это вдруг окажется вопросом жизни и смерти, — сказал я, — что такое тирольская шляпа?
— Она была чуть больше «лодочкой», чем круглой. Зелёная, фетровая, с мягкими полями. А в ленту было заткнуто маленькое красно-зелёное перышко.
— Как думаешь, он злой? — спросил я. — На грозного не похож.
— Не знаю. Я мало что почувствовала. Может, придёт ещё что-то. Мы не должны ждать эквивалента статьи из Википедии про этого старика. Наши дары помогают нам, но они не управляют нами. Мы отличаемся тем, какие усилия прилагаем, тем, что берём инициативу на себя, каковы бы ни были риски.