Как боевой клич это звучало не так дерзко, как под Колином подначивал своих солдат Фридрих Великий: «Ну что, негодяи, хотите жить вечно?» — но нас оно всё равно сдвинуло с места.
Лестничная клетка — одно из самых опасных мест, где можно оказаться, не считая пространства между честолюбивым политиком и камерой. Если уж ты на лестнице, между этажами не выйдешь; прятаться негде, и тебя могут прошить очередями снизу, сверху — или и снизу, и сверху. Лестница между первым и вторым уровнями Оазиса была особенно нервирующей. Видимо, чтобы довершить иллюзию летающей тарелки, набитой похищенными автомобилями, круглая шахта, через которую проходили ступени, была выложена неоновыми трубками, запрограммированными посылать быстрые импульсы света сверху вниз — возможно, чтобы создать впечатление, будто, по «Звёздному пути», нас телепортируют с корабля на поверхность чужой планеты. Эффект дезориентировал. К тому времени, как мы достигли низа и выскочили через дверь в конец коридора, мы были головокружительно растеряны и представляли собой лёгкую добычу для любого, кто мог ждать, чтобы расстрелять нас.
Широкий коридор был пуст, и здесь внеземная тема уступила месту ар-деко. Известняковый пол имел по бокам вставки из полированного чёрного гранита ромбовым узором, и такой же чёрный плинтус. Стены были облицованы известняком, а ступенчатый верхний карниз выполнен из чёрного гранита. По всей длине цилиндрического свода художник, несомненно талантливый, изобразил стаи бегущих собак — все стройные, изящные борзые, одни чёрные, другие белые, — и нагих мужчин в гоночных колесницах, которые тянули столь же стилизованные чёрные кони.
Воздух был приятно прохладным и слабо пах чесноком, базиликом, корицей и пряностями, которые я не мог распознать.
Тишина и неподвижность здесь были такими же, как на поверхности, но мы знали: комплекс не заброшен. Помимо видений Пантеи и Бриджет, мы все чувствовали незримые присутствия — возможно, ожидавшие за следующей дверью; а Уинстон двигался с настороженными ушами и подрагивающим носом, столь же внимательный, как в те времена, когда служил собакой-нападающим у наркобанды.
Не сговариваясь, мы все четверо до сих пор не доставали оружие, пряча его насколько возможно. Но шаг за шагом я ощущал всё более настойчивую потребность держать ствол в руке.
Спарки приоткрыл дверь в кромешно тёмную комнату. Когда он переступил порог, вспыхнули светодиоды — сработали датчики движения. За дверью оказалась служебная кухня, оснащённая не хуже, чем в большом ресторане или в маленьком отеле. Всё выглядело чистым и рабочим.
Ни шефа, ни поваров, ни пекарей, ни людей на заготовке.
Тёплый выдох на затылке заставил меня резко обернуться, но позади никого не было.
Мы нашли кладовые с самым разным содержимым, продуктовые помещения, комнату, доверху набитую уборочным инвентарём, просторный зал с системой отопления и охлаждения — и два вместительных лифта.
Ладони защипало. Левую я промокнул о рубашку, правую — тоже.
Этот уровень был больше, чем и без того немалая площадь, отведённая под коллекцию автомобилей на первом этаже. К тому же он, по-видимому, был в какой-то мере смещён относительно верхнего: мы не нашли никаких следов шахты, по которой Buick Woody опускали в ещё более нижний слой сооружения.
Две самые интересные комнаты были в конце коридора — первая слева. В нише располагались афиша и касса домашнего кинотеатра: роскошный шедевр ар-деко с египетской темой. Литые бронзовые кобры вместо дверных ручек. Две фигуры Тутанхамона в натуральную величину, покрытые сусальным золотом, словно приветствовали нас в кино Смерти. Каменные колонны, иссечённые иероглифами. Литые бронзовые барельефные панели на стенах фойе, изображающие богов Древнего Египта — Баста, Хора, Исиду, Осириса, Амон-Ра. Впечатляющий зал. Пять рядов по восемь плюшевых кресел в каждом, спускающихся к порталу сцены; по бокам портала — покрытые сусальным золотом статуи Анубиса высотой в девять футов, бога гробниц и взвешивателя сердец мёртвых: человеческое тело, голова шакала; в этой трактовке глаза и ногти у него были из полированного оникса. Повсюду богатый рубиново-красный ковёр с узором из стилизованных золотых скорпионов, с поднятыми острохвостыми жалами.
Яркий стиль и навязчивая детализация передавали ту игривость, с которой Боди Эммерих начинал строить своё убежище, и одновременно — если смотреть теперь, спустя годы, в свете последовавших событий — выдавали, что уже тогда в его подсознании были посеяны мрачная мистичность и тревожное влечение к власти, заключённой в праве распоряжаться смертью. Это смертоносное зерно со временем пустило бы глубокие корни и дало бы ядовитую листву.