Он охлопывает себя и встаёт, нащупав в кармане зажигалку. Как только он поднимается, я резко бью его в челюсть. Недостаточно сильно, чтобы вырубить. А в аккурат, чтобы его коленки стали ватными, будто он наклюкался сильнее, чем есть на самом деле. Я обнимаю его за плечи и вывожу за палатку, между рыночными киосками, где нас никто не сможет увидеть. Убедившись, что мы одни, я хватаю его за воротник и пару раз хлопаю по щекам, пока он не приходит в себя.
— Что случилось? — спрашивает он.
— Я тебя ударил.
Он смотрит на меня, пытаясь собрать в кучку взгляд и память.
— Ты ведь это сделал. Так?
Он тянется к пистолету, и я позволяю ему достать его. Я хочу, чтобы он почувствовал его в своей руке. Затем сильно бью его рукоятью ножа Кэнди в висок, и он снова отрубается. Теперь он знает, что оружие ему не поможет. Я кладу его пистолет себе в карман и снова хлопаю его по щекам. Когда он приходит в себя в этот раз, то помнит меня.
— Хельхейм, — говорю я.
— Чего?
— Хельхейм. Знаешь, где это?
— Я умею читать чёртовы карты.
— Отведи меня туда.
Он смотрит на меня так, будто не понимает, что я сказал. Давненько я не говорил на адовском. Может, подзабыл.
— Знаешь, где находится Хельхейм? — спрашиваю я, проводя ножом по его щеке. Вид собственной чёрной крови быстро приводит его в чувство.
— Да. Конечно. Туда отправляются только самые отъявленные проклятые души и наихудшие из солдат. Ты из каких?
Я снова бью его рукояткой ножа.
— Я готов вышибить из тебя либо мозги, либо настрой. Как думаешь, что случится первым?
Он поднимает руки перед лицом.
— Ладно. Ладно. Я скажу тебе, где это.
— Нет. Ты отведёшь меня туда.
Он поднимает на меня взгляд.
— Это в нескольких днях пути отсюда.
— Не для меня. А теперь и не для тебя.
Я приставляю клинок к его подбородку и поднимаю его. Направляю к тени у стены палатки и втягиваю его внутрь.
Мы выходим возле гаража, где я спрятал байк. Он оглядывается по сторонам. Дотрагивается до головы, гадая, не пьянее ли он на самом деле, чем полагал.
— Как ты это сделал?
Держа нож у горла, я затаскиваю его в гараж и откидываю капюшон с лица. Произношу несколько слов худу, и чары спадают. Я снова я.
— Я сделал это, потому что я Сэндмен Слим, и я в паре секунд от того, чтобы превратить тебя в бутерброд с колбасой.
Он отшатывается, скорее удивлённый, чем напуганный. Я хватаю его.
— Что выберем, генерал? Хельхейм, или я могу оставить твою тушу здесь, чтобы торговец разделал её и насадил на вертел на рынке.
— Говорю тебе. Он в нескольких днях пути отсюда.
— Полагаю, там есть свет.
— Что ты имеешь в виду?
— Свет. Достаточно света, чтобы отбрасывать тени в трещинах во льду и горах.
— Конечно. Много теней.
— Тогда это не займёт дни. Развернись и прижмись спиной к передку байка.
Я протягиваю ему два коротких куска верёвки.
— Привяжи каждую ногу к передней вилке.
— Что ты собираешься делать?
Я бью его в солнечное сплетение. Это заставляет его согнуться пополам и мотивирует, не разгибаясь, привязать себя к байку.
— Будет вот что. Я собираюсь кое-что попробовать, потому что у меня сжатые сроки. Что ты будешь делать — это старательно думать о Хельхейме, а я щёлкну каблуками, и мы в мгновение ока окажемся там.
Он заканчивает привязывать ноги и разгибается.
— Ты и правда чокнутый, как и говорят.
— Нет. Чокнутый — это когда я переломаю тебе руки и ноги и похороню заживо, просто из любопытства, сможешь ли ты выбраться. Хочешь поиграть в эту игру, генерал? Держу пари, я смогу найти в продаже пару лопат.
Он машет головой, с прояснившимся взглядом. Ничто так не отрезвляет, как уверенность в собственной неминуемой смерти.
Я протягиваю ему лоскут ткани.
— Завяжи глаза. Туго. Если я решу, что недостаточно туго, то просто вырежу тебе глаза, чтобы ты не видел, как мы туда доберёмся.
— Завязываю, — говорит он сквозь стиснутые зубы.
Убедившись, что он не играет в опоссума, я кладу одну из его рук на руль.
— Привяжи свою руку. Крепко. Если свалишься, тебя переедут.
Он вынужден пользоваться одной рукой и зубами, но справляется. Мне приходится помочь ему привязать другую сторону, удерживая нож у его горла. Это нелегко для нас обоих. Когда мы заканчиваем, он оказывается растянутым звёздочкой спереди адовского байка.
— Как тебе там? Уютно?
— Ты чокнутый. Нас увидят. Ты разобьёшь байк и убьёшь нас обоих.
— Единственное, что может нам навредить, — это если ты не будешь думать о Хельхейме. Если мы окажемся где-то в другом месте, ты станешь дорожной пылью. Ясно?