Потом обе вдовы пришли к Юле и Леле в гости .Тетя Оксана выдвинула странную, но очень понравившуюся Юле, версию разрушенного брака.
- Потому что не венчанные были ,- выпив очередную стопку коньяка, авторитетно заявила женщина.
- Мы вот с мужем всю жизнь лаялись, всю жизнь он от меня налево бегал. А как повенчались, так словно отшептал кто. Все домой, сам дома.
Конечно, Лелька смеялась, говорила, что не обряд, а возраст стал причиной домоседства Оксаниного мужа.
Но мысль о церковном браке ,о вере, так увлекла Юльку, что она стала ходить с Оксаной Викторовной в православную церковь. Лелька была не крещенной, и на яблочный Спас, Юля убедила сестру креститься.
Саму Юлю крестила еще в младенчестве приезжавшая из Костромы бабушка Ариадна по материнской линии. Названная так в честь Фригийской мученицы, строго сохраняющей супружескую верность, она сама вдовствовала тридцать лет, потеряв любимого Серафима на финской войне. Вся их семья, издревле приписанная к монашеской обители, сначала крепостными, потом вольными крестьянами, считала эту духовную обитель родовой. Баба Арина, по своей кротости и русской сердечности передала наказ внученьке поминать тех, кто нес тяжелый крест иночества.
В день крещения на площади перед церковью дурманяще пахло яблоками, грушами, кружили осы и шмели. Крестными стали Оксана и один из мирских хоровых, Викентий.
Викентий, неопределенного возраста мужчина, с седой бородой, и с темными уже выпадающими волосами, и с ясно обозначившейся плешью на затылке.
Все прошло быстро, семьям с младенцами было все внимание прихожан, и Лелька была этому рада. Сама она себя верующее не считала, вернее жила по принципу: «Гром не грянет, мужик не перекреститься».
После этого жизнь сестер почти не изменилась, правда Юля с тетей Оксаной собрались в паломничество по святым местам, к Федоровской иконе, дарующей детей бездетным. Это была их малая родина, у красавицы реки, гордости России. Да и сам город, пусть и наполненный туристами, все же был местом намоленным многими веками.
Колокольный звон, зовущий к заутрене, наполнял душу надеждой. «Все будет хорошо!- звонко пели колокола.
А в праздники , им вторил Шаляпинским Басом большой колокол – Веруй!
Юля, как и все прихожане, читала символ Веры, от самих двенадцати апостолов.
После службы, собрались с тетей Оксаной в церковной трапезной, помогали мыть посуду.
Соседка, Оксана, не старая еще женщина ,отмаливала свои ,по-моему ей же самой придуманные грехи. Хотя, кто его знает, какие страсти кипели в этом теперь обрюзгшем и расплывшемся теле.
История ее жизни была незамысловатой и правильной: муж, дети, овдовела пять лет назад. И вот, как водится, на старости лет ,потянуло в церковь.
Была она не очень- то прилежна в изучении молитв, но добросовестной и работящей на кухне. Причем, очень честной.
Теперь вот, моя посуду она стала говорить мне о юноше, смотревшим на службе на меня ,а не на иконы.
-Я его сразу заметила, это же экскурсовод из усадьбы.Как он в лицах пьесу представлял, просто, как актер по телевизору. Сразу видно ,хороший парень, болезный только Уж очень худой. Но ничего мужчиной станет, сразу вес наберет,- житейски рассудила мать двух взрослых сыновей.- Но одет не бедно, может сирота, с квартирой ,тоже одинокая душа, как и ты.
-Тетя Оксана, с чего вы взяли что жениха ищу. мне не до женихов.
-А это вот грех, о семье не думать.- возразила женщина.
Тетя Оксана, даже толкнула меня при следующей службе, и кивнула головой в сторону молодого парня.
Он действительно был молод, лет на пять меня, если не больше.
Каштановые, средней длины волосы, зачесанные назад, широкий лоб, негустые брови. Большие, я даже бы сказала огромные серые глаза на худеньком лице.
И весь он был какой-то прозрачный.
Темная рубашка, словно с чужого плеча, такие же темные ,словно у школьника брюки, тоже на пару размеров больше.
Красивым у незнакомца была только кожа: матовая, нежная, словно у ребенка. Лет парню было на вид двадцать, но почему-то мне казалось, что он еще не брился. Невозможно было представить его с грубой щетиной.
Незнакомец заметил, что смотрю на него, улыбнулся и кивнул головой в знак приветствия.
Но я уже отвернулась и больше за всю службу не поворачивала головы.
Проповедь сегодня была о неприязни, вел ее Отец Симеон:
« Бывает такое. Привяжется неприязнь к какому-нибудь человеку. Тебя все в нем раздражает – и голос, и походка, и даже его дружеское участие. Лукавый, подкравшись к сердцу, внушает к нему подозрительность и коварство, будто уличая ближнего в смертных грехах. Так что же делать? Надо сразу отсекать эту неприязнь, иначе она закоренеет, перерастет в смертельную ненависть. Надобно исповедывать Господу душу, умоляя: «Отведи от меня Господи всякую распрю и вражду.
А что если человек не исповедуется? Так на этого человеконенавистника, такой тяжкий недуг сходит, что он и жизни не рад бывает, в муках терзается, от чего лечиться?»
Конечно, я в своей неприязни к Михаилу уже исповедовалась, но когда вижу мам с маленькими детьми, вся моя вера засыпает, а не прощение просыпается.
После проповеди мы встали в очередь за причастием.
Юноша поторопился занять очередь прямо за мной, но я поменялась местами с тетей Оксаной.
На выходе мы все равно с ним столкнулись, и конечно моя соседка не преминула этим воспользоваться.
- Сегодня была интересная проповедь, правда короткая ,не так ли ?-спросила она молодого человека.
-Да, нет, все очень по делу и без лишнего пафоса.- ответил он. Голос у парня оказался на удивление очень красивым, бархатным, глубоким. Если закрыть глаза, то представился бы такой герой-любовник.