За две недели прибрежная полоса затона, в котором сооружали пристань для судов, была почти полностью очищена. Кирилл Иванович сдержал слово: добился повышения месячной оплаты каменоломам. Если же кто-нибудь повреждал себе руку или заболевал, освобождал до выздоровления от тяжелой работы.
У Андрея словно бы развиднелось перед глазами. Чувствовал себя свободно и легко. После изнурительной работы в яме-каменоломне здесь, у реки, казалось, не знал усталости. Кирилл Иванович не раз, любуясь, наблюдал, с какой легкостью ворочает этот богатырь в воде громоздкие глыбы, как играют, перекатываются тугие шары мышц под его смуглой кожей.
— Геркулес! — восторженно причмокивал. — Сколько силы!
Чигрин не ведал, что означает это слово, — слышал его впервые, но, судя по приветливой улыбке Кирилла Ивановича, допускал, что, наверное, он напоминает ему какого-то человека с таким странным именем.
Однажды, подойдя к Андрею, распорядитель выразил свое удовлетворение добросовестной работой и сказал, что попросит князя, когда тот прибудет, отметить его.
— Такой Геркулес, — добавил он, щуря в улыбке добрые глаза, — заслуживает вознаграждения.
Чигрин выпрямился, опустил к ногам тяжелый молот. Почувствовал: настал давно ожидаемый миг.
— Можно и вас попросить, Кирилл Иванович? — спросил, заметно волнуясь.
— Конечно. — Распорядитель с любопытством посмотрел на парня, в грустноватом голосе которого прорывалась надежда. — Говори, чем я могу быть полезным тебе?
Андрей решительно встряхнул смоляным чубом.
— Позвольте вместо вознаграждения хлопца моего, Тараса Прищепу, матери вернуть. Бедствует, наверное, с меньшими на Хуторе. А Тарас может и за плугом ходить, и косу держать в руках. Все-таки подмога будет.
— А я думал, он сирота, — подавленно проговорил Кирилл Иванович. — Почему же не сказал раньше?
— Изверился в доброте людской, — помолчав, ответил Чигрин, — а у вас давно хотел попросить разрешения, да все не выпадало, думал, выволоку на берег последний камень и тогда уже...
— Последний и без тебя вытащат, — не дал ему закончить распорядитель. — Здесь работы осталось на день-другой. Сегодня же и отправляйтесь. Я велю, чтобы коня дали. Хутор далеко?
— Верст за двадцать будет. В экономии помещика Мовшина.
— Мовшина? — переспросил Карилл Иванович, и брови у к него сошлись на переносице. — Подожди меня здесь.
Широко шагая длинными ногами, он заторопился к своему шатру под кручей и через несколько минут вышел с жесткой бумажечкой, исписанной до половины ровным, аккуратным почерком.
— Это вам как бы охранная грамота, — протянул с горьковатой улыбкой и, пожелав Андрею успеха, пошел вдоль берега к кирпичной башне, которую заканчивали возводить.
Они тронулись в дорогу после обеда. Чигрин вывел коня на гору, взнуздал его, подтянул подпругу и, вскочив в седло, посадил Тараса впереди. Почувствовав на своей спине двоих всадников, конь пошел шагом.
За Новыми Кайдаками дорога повернула влево от Днепра, на запад. Андрей вспомнил, как везли их сюда осенью в скрипицах и путах. Через некоторое время впереди открылся и перелесок, в котором прятались тогда панские челядники, выскочившие на дорогу неожиданно, точно гончие из засады. Чигрин крепче прижал к себе худенького Тараса, будто мальчику угрожала опасность, и пустил коня рысью. Так проскакали они версты две-три, пока вдали на возвышении не замаячили знакомые здания, прошлогодние, приплюснутые скирды соломы экономии Мовшина. Андрей так и оцепенел в седле. Болезненно кольнуло в сердце. Он остановил коня, чувствуя, как шумит в ушах кровь.
— Есть другая дорога на ваш хутор? — спросил у мальчика.
— Вон мимо той ложбины, — показал рукой Тарас. — Там и копанка есть, вода холо-о-дная.
— Не забыл?
— Так мы же с отцом из этой кринички все лето волов поили.
Вспомнив об отце, Тарас насупился, потупил глаза, пряча, видимо, от Андрея слезы, неожиданно выступившие на глазах. Но детская грусть быстро проходит. Как облачко, которое летним днем на короткий миг заслоняет солнце. Набежит, бросит сверху прохладную тень, и уже нет его, будто растаяло от солнечного тепла.
— Вон она, под дубом, наша копанка, — обрадовался Тарас, увидев на краю ложбины, между стволами низкорослых деревьев, невысокий сруб. — Отсюда уже недалеко. Объедем Лысый яр, поднимемся на Молочаевку, а с кургана и наша хата видна.
Чигрин слушал его возбужденный голос, мысленно повторял названия холмов, курганов, буераков, которые прочно держались в мальчишечьей голове, и словно бы собственное детство возвращалось из прошлого, воскрешая в памяти каждую тропинку родной степи. Теперь он знал наверняка, что и его самого постоянно притягивало к этой земле. Воспоминания... Можно ли было забыть, стереть, как слабый след на песке, первые детские впечатления, терпкий дух летнего разнотравья над Бугом, зеленые днепровские заливы, плотные туманы в широких балках, пронизанные солнцем степные перелески, защищавшие не только от зноя, но и от злых глаз? И хотя испытал он на этой земле предостаточно огорчений, думал Андрей, навряд ли смог бы покинуть ее с легким сердцем. Прирос к ней навсегда.