— Лукийка, а где мама? В хате? — будто опомнился Тарас.
— В экономии. Скоро придут, вон уже солнце заходит, а Олесь боится, когда стемнеет. Мама засветит каганец, посадит его на колени, тогда он и перестает плакать.
— Иди ко мне, Олесик, — наклонившись, протянул к нему руки Тарас. — Не бойся.
Но мальчик еше сильнее насупился, крепко держась за старенькую сорочку сестры.
— Мал еще, — застенчиво улыбаясь, обернулся Тарас к Чигрину, — забыл, как я катал его на спине.
— Вспо-омнит, — успокоил его Андрей, расседлывая коня, который тянулся губами к сочному спорышу. — Теперь уже будете все вместе. — Он пустил коня пастись и подошел к вербе, чтобы повесить сбрую, как вдруг услышал похожее на стон:
— Сы-ы-нок!!!
По узенькой тропинке, вившейся из-за косогора, к Тарасу бежала повязанная черным платком женщина, на изможденном лице которой отразились и пережитые страдания, и радость встречи. Она порывисто прижала вихрастую головку мальчика к своей груди и застыла в счастье и печали.
— Как же тебе удалось, сыночек мой, вырваться из этой неволи проклятой? — наконец спросила она, поглаживая рукой его белесый непокорный чуб.
— А меня дядя Андрей привез на коне, — указал Тарас глазами на Чигрина, молча стоявшего под вербой с седлом и сбруей в руках.
Женщина будто только сейчас заметила и незнакомого человека, и коня, что, опустив голову, потряхивал гривой рядом, и меньших детей своих, которые притихли у порога, держась за руки.
— Так это вас судьба послала моему сыну после внезапной смерти мужа? — сказала она, подходя к Андрею. — Как я бога молила, чтобы хоть краешком глаза увидеть заступника моего сына!
— Вы знаете о своем муже? — растерянно, хотя и с облегчением, потому что более всего боялся сообщить этой женщине печальную весть, спросил Чигрин.
— Знаю, человече добрый, — с печалью посмотрела она большими, словно бы затененными глазами. — Один возница из экономии наведывался в каменоломни. Там ему и рассказали о моем муже. И как он покалечился, сердечный, и как болел, как вы похоронили его на мерзлом кладбище. Я и сама едва со свету не ушла, ночей не спала, думая о нем. — Прижала к себе Тараса. — Горько убивалась, что же он, малый и немощный, будет делать там без отца? Нагоревалась, ох как нагоревалась! Не смотрите, что глаза у меня сухие. Нет уже в них слез. Выплакала все до капельки. Пешком пошла бы на эту вашу каторгу, так двое же детей на руках и в экономии каждый день отрабатывать надо. Успокоилась немного, когда услышала, что вы Тарасу как отец родной. И заботитесь о нем, и в обиду не даете. Чем же отблагодарю вас за добро великое? Ой, что же это мы стоим на дворе? — спохватилась она. — Пошли в хату, повечеряем, вы голодны же, наверное, оба, простите, не знаю вашего имени, — извинительно посмотрела на Чигрина.
— Это же дядя Андрей, — ответил за него Тарас. — Его, мама, все знают.
— Спасибо, друг, — с мягкой улыбкой сказал Чигрин. — А о вас я тоже много слышал от Федора...
Но, увидев, как вдруг опечалилось просветлевшее было лицо женщины, пожалел, что коснулся раны в ее душе. И чтобы как-то скрыть неловкость, торопливо склонился над седлом, которое положил на траву, отвязал притороченную к нему сумку с харчами и следом за женщиной вошел в хату.
Почти половину единственной светлицы в ней занимала побеленная известью печь. Земляной пол был устлан тонким слоем соломы. В левом углу под образом стоял низенький стол и две скамьи. На вбитом в толстую матицу крепком колышке висела плетенная из лозы, похожая на корзинку детская зыбка.
А Ульяна метнулась к печи, открыла заслонку.
— Будто чуяло мое сердце, — заговорила она, вынимая из печи выщербленный горшок. — Лукийка, неси миски, пока кулеш не остыл. Вчера, спасибо ключнице, разжилась у нее горсточкой ячневой крупы.
Андрей тем временем выложил на стол из дорожной сумки две четвертушки сала, буханочку ржаного хлеба, с десяток сушеной тарани, которую с разрешения Кирилла Ивановича наловил в Днепре.
— Боже мой, сало! — удивилась Ульяна, ставя горшок на стол. — Мы уже и запаха его не помним. И рыба...
Она опустилась на скамью. Впервые за весь вечер на исхудалой щеке женщины засверкала капелька слезы.
— Как тяжко на свете жить, Андрей, — вытерла ее Ульяна уголком платка, — вдове с детьми малыми. Хорошо, что помощник, заступник наш вернулся, — приголубила она взглядом Тараса, который уже катал Олеся на спине, бегая из угла в угол. — А то все одними руками, некому и воды из колодца вытянуть.