— Оба вы ошибаетесь, потому что не знаете моего горячего нрава, — возразила Екатерина. — Я на все решилась бы ради славы — и в чине поручика в первую же кампанию погибла бы в бою от вражеского штыка.
В карете наступила неловкая тишина. Даже остроумный де Линь в эту минуту не нашелся что ответить. Царица торжествующим взглядом окинула присутствующих, но от глаз Безбородко не укрылась и пренебрежительность в ее глазах. Как хорошо знал он эту волевую, хитрую, коварную и честолюбивую женщину! Она не слукавила сейчас: ради славы она в самом деле не брезговала ничем. Но не кидалась за нею стремглав, отнюдь нет! Умела, добиваясь цели, терпеливо выжидать, рассчитывать все до мелочей. Безбородко запомнил, будучи еще секретарем императрицы, с каким удовольствием она подписывала смертный приговор бунтовщику Пугачеву, хотя и старалась не выдавать своих чувств... Так было всегда. И только огоньки во вроде бы равнодушных, стеклянных глазах иногда отражали ее истинные страсти. Это правда, царица умела держаться в сложнейших ситуациях. И все-таки в ее горячих словах о красивой смерти на поле боя не было ни капли искренности. Бросаться под ружейный огонь, чтобы прославиться на миг, на час в глазах жалкой кучки людей?.. Нет, это не для Екатерины. Ее привлекала слава громкая и длительная. На гранитном постаменте под скульптурой Петра она велела высечь рядом с его именем и свое: не только для современников, но и для потомков. Жаждала вечности. Чтобы прослыть образованной императрицей, она приблизила к себе французских поэтов, философов. Надеялась завоевать бессмертие в их высоком слове. Вот о какой славе она мечтала! И ради достижения ее Екатерина ничего не жалела. Здесь ее щедрость, изобретательность поражали даже опытных царедворцев. Безбородко хорошо помнил, какая молва пошла в Европе после того, как Екатерина купила у Дидро, который еле сводил концы с концами, библиотеку за пятьдесят тысяч франков, разрешив философу пользоваться ею до конца жизни. Все газеты запестрели тогда ее именем. Российскую императрицу называли покровительницей искусств, «северной Минервой», «Семирамидой». Славословие льстило царице, тешило до растроганности. Она с восторгом читала и перечитывала корреспонденции о себе. Но в памяти гофмейстера запечатлелся и неудержимый гнев императрицы, когда граф Воронцов прислал из Англии несколько газет с едкими остротами по ее адресу. Екатерина в тот же вечер нервным тоном продиктовала срочную депешу послу. В ней были такие строчки: «Есть три способа укрощения пасквилянтов: первый — пригласить автора куда следует и хорошенько намылить ему шею, второй — подкупить, третий, — у него тогда даже рука вздрогнула, выводя пером последнее слово, — уничтожить!» Екатерина милостиво разрешила Воронцову прибегнуть к любому способу «по собственному усмотрению и больше не волновать ее чувствительное сердце». Она, судя по всему, искренне считала себя чуткой и доброй.
Александру Андреевичу действительно кое-что было известно об императрице. Но и сам Шешковский не смог бы выведать даже раскаленным железом его потаенных мыслей о ней. Ревностно служил царице, в фундаменте славы, может быть и мнимой, лежали и его камни. Как должное, принимал из рук Екатерины орденские ленты, высокие титулы, поместья, крепостных, которым уже потерял счет. Владел землями и здесь, в Новороссии. Имел намерение пригласить австрийского императора в свое имение в Белозерке, чтобы таким образом отблагодарить его за титул графа Священной Римской империи. Но до этого приема на берегу Днепра еще было время. Александра Андреевича сейчас больше волновала предстоящая встреча царицы со своим гостем. Где она произойдет? Все степные дороги одинаковы. По какой из них поедет загадочный граф Фалькенштейн? Не разминутся ли они с его экипажем? Правда, в последний миг он узнал от Храповицкого (статс-секретарь шепнул утром под большим секретом), что князь препроводил от себя для этой поездки четверых местных извозчиков, которым знакомы не только все дороги и проселки, но и каждая тропинка, протоптанная, быть может, еще татарскими конями. Екатерина же никому и словом не обмолвилась. Равнодушно посматривала в оконце. Прикидывалась отчаянной путешественницей, которая наобум, без страха и сомнения выехала в безлюдную степь на поиски своего гостя.
Карета снова катилась равниной. Окоем расширился. Кони выбивали дробь на сухой земле. Узкие колеса приминали серебристый ковыль и седые кустики ракитника, рассекали свежевырытые кротовьи холмики.
— А мы не заблудимся? — нарушила молчание Браницкая.
— В степи? — вскинул брови де Линь. — Да здесь же на десять миль все вокруг видно.