Чуть дальше дверь Кристофера Нолана представляла собой нагромождение вращающихся шестеренок и оптических иллюзий. Над ней вечно крутился волчок⁷, а вместо обычной ручки висели застывшие карманные часы, стрелки которых замерли на одних и тех же цифрах, будто закольцевав время. У порога лежал смятый листок с чертежом летучей мыши. Здесь царил парадокс, где самое грандиозное становилось самым сокровенным, сочетая в себе черты массовости и одновременно авторского, индивидуального.
Проходя по бардовому ковру в серых оттенках, он замечал полки с разными элементами. Над одной дверью висели часы вместо маятника и табличка «Квентин Тарантино». Рядом валялась потрепанная газета с заголовком «Криминальное чтиво», а на полу, будто только что оброненный, стоял стакан с газировкой и торчащей из него соломинкой. Чуть поодаль на вешалке висел костюм. Также висела картина девушки, расположившейся на диване. Здесь витал запах бензина и поп-культуры.
Проходя другую дверь, он заметил статуэтку зеленого жука рядом с давно поставленным соком, череп с рождественским переливающимся леденцом в зубах. Это была дверь Тима Бёртона с определенной готичностью и узнаваемостью его кукол, графики, где мрачные тона смешивались с настоящей жизнью, передавая уникальное видение. Из-под двери просачивался тонкий слой желтого песка. Мир готических сказок и одиноких чудаков или безумцев.
И вдруг — взрыв цвета. Дверь, оплетенная живыми растениями и причудливыми ростками. Гигантский листок фуки прикрывал замочную скважину, а рядом кружил бумажный самолетик. Но его сердце сжалось: механическая рука в форме солдата методично срывала самые яркие цветы и бросала их в плетеную корзину, на дне которой уже темнела лужа увядших цветов. На двери прояснилась табличка Хаяо Миядзаки... Глубокая лужа у порога, в которой отражалось небо. Он знал, что стоит сделать шаг — и уже не выйдет сухим, навсегда оставив на себе след того детского восторга и щемящей грусти, из которых сотканы эти миры.
Другой мир, противоположный, казалось бы, сказочности, был Дэвида Линча. С его особенной стилистикой, здесь виднелась и сонология со стиранием границ между явью и сном, также, присущая некоторым мирам Кристофера Нолана, психология и символизм с определенной сюрреалистичностью отображали дверь и предметы, где выступал еще и звук. Ощущение дежавю. Была одновременно тревожная и давящая атмосфера, сочетающаяся с меланхоличностью и таинством. Дверь напоминала чем-то заставку из «Твин Пикса». Казалось, здесь была однозначность взгляда: человек, посмотревший его фильмы, сериалы, либо влюблялся в его работы и продолжал смотреть, либо понимал, что это не его, и бросал. Он подметил эту однозначность еще в прошлом, но попал в первую категорию тех, кому искренне полюбился особый стиль Дэвида Линча.
Он двигался дальше, и коридор менялся. Теперь под ногами хрустел просыпанный попкорн, а слышимый сквозь стены гул был не механическим, а живым — это бурлило «Настоящее». Он слышал обрывки возбужденных фраз: «...но концовка все испортила!», «...кассовые сборы просто ошеломительные, неудивительно, что отзывы такие… кхм, позитивные!», «...а смысл? Я не особо понял, ощущение, будто они просто запихали все идеи в диалоги, забив на образы!», «Да! А что насчет путей героев, одна линия развития персонажа перекрывалась другой! Я почти запуталась, раньше до ремейка все доносилось привлекательнее, а так на меня впечатление не произвело, картинка красивая, но содержание… пустое», «Да ладно тебе, это просто очередной ремейк… Может, у них фантазия кончилась на оригинальные истории? Забавная тенденция и у нас, и на Западе. Одни сказки переснимают, другие ремейки фильмов 2000-х и других делают… эх!», «Да, таков нынче кинорынок, не рискуют, помните, как та «Белоснежка» неудачная?»... Он улыбнулся, проходя мимо двери с простой табличкой «Меню» — одного из его любимых фильмов. У дверцы стоял идеальный, но абсолютно холодный бургер на серебряном подносе. Иногда зрителю не нужен смысл. А нужна обыкновенная простота, которая бы жизнеутверждающе безмолвно ответила бы ему на все вопросы. Рядом располагались яркие, нежно-желтые двери, в цвет любимого окраса его бывшей девушки. Не такие желтые, как лимон или солнце, но и не такие блеклые, как в романах у Достоевского, и вовсе они не означали несчастье. Одна из дверей и вовсе была розовой, столь яркой и виднеющейся с фигуркой собаки с гражданским кодексом и черными очками. Таблички, что он узнал сразу. Это были фильмы, что они часто смотрели вместе раньше… В их числе были «Дьявол носит Prada», «Завтрак у Тиффани», «Блондинка в законе» со слегка потрепанной табличкой и датой, указывающей на эпоху⁶, «Дрянные девчонки», «Властелин колец». Мужчина с ностальгией взглянул, на секунду на его лице промелькнула легкая улыбка. Он вспомнил финальный аккорд незавершенной симфонии, произнесенный ею: «Твоя жизнь застряла в лифте между этажами «Ла-Ла Ленда» и «Бердмэна». В одном мире ты паришь в звёздном вальсе ради призрака славы, в другом — задыхаешься в тесных коридорах собственного эго, пытаясь доказать миру, что ты существуешь. Пока ты не решишь, ради чего ты готов умереть — ради оваций в пустом зале или ради тихого «дома» в глазах того, кто ждёт, — у нас не будет продолжения. Возможно, в другом сценарии...» В его печальном взгляде читался акт незавершенности, будто он не успел. Не успел сделать то, что желал, не успел определиться... Он печально вздохнул и, словно по обломкам стекла, пошел дальше по коридору, хрустя в пустом коридоре собственной жизни.