В одной из ниш, за стеклом, пылилась «Золотая пальмовая ветвь», а рядом висела шляпа капитана и лежала потрепанная карта. Рядом, в тени, валялась разбитая статуэтка «Оскара» — горькая ирония для франшизы, которую обожали миллионы, но которую критика так и не приняла в свой пантеон.
Были и другие: от дверей «Гарри Поттера» с шляпой, летающими свечами и какой-то родной энергетикой, «Аватара» с горными банши и запахом леса и водного мира с летающими рядом частичками Эйвы, «Дюны», заканчивая «Голодными играми» с рогом изобилия, луком и знакомой брошкой сойки-пересмешницы, которой когда-то владела Китнисс, «33 несчастья» со словами песни Графа Олафа, с бесконечными часами и песком, отделенным небольшими камнями, «Скользящими», «Матрицей», «Форсажем», «Персонажем» с нотками трагедии и комедии, «Джона Уика», «Игрой в кальмара» с вилкой в крови рядом, «Звездные войны», «Звездные врата» и «Библиотекари», а также бескрайнее количество других просмотренных фильмов и сериалов, которые он помнил или уже начал забывать… Некоторые были столь отдаленными, словно уже забывались и уходили из его памяти, а другие, наоборот, выступали в лидирующее, ближнее положение разума, напоминая о том, что они привнесли в его жизнь.
Он шел, вспоминая все. Он был кинокритиком. Эти миры были кирпичиками его сознания. Он узнавал почерк Скорсезе — по стопке старых сценариев, на верхнем из которых было выведено чернилами «Таксист», а рядом стояли две башни из банок с томатным соком, напоминающие картину «Банки с супом Кэмпбелл», одна из которых была почти полностью выпита. Узнавал он и феномен забытости: скромные, неприметные двери без имен, за которыми скрывались целые вселенные, созданные теми, чьи имена стерлись из памяти, кем-то когда-то вычеркнутые из собственного проекта.
И вот он дошел до конца главного коридора. Перед ним расстилался огромный зал, уходящий ввысь и вглубь дальше, чем хватал глаз. Это был Мемориал. Бесконечные стены из черного мрамора, на которых были высечены тысячи, миллионы имен. Не только сценаристов или режиссеров, но и тех, кого забыли упомянуть в титрах. Гримеров, директоров киностудий, осветителей, каскадеров, монтажеров. Тех, кто придумал одну-единственную фразу, которая ушла в народ. Тех, кто оставил свой труд за кадром и при упоминании фильма о них и не вспомнят. Тех, кто до ночи писал сценарий, но его имя не будет ассоциироваться с фильмом. Тех, кого вырезали при монтаже. Тех, чьи фильмы так и не увидели свет. Вечный мемориал тем, кого забыли, оставили, не вписали в субтитры и вычеркнули из собственного проекта.
А в самом конце этого зала, в глухой, ничем не примечательной нише, была еще одна дверь. Самая дальняя и темная. Над ней висела лампа, но стекло треснуло с годами, а свет давно погас. На двери, едва заметно, было нацарапано его собственное имя, перечеркнутое кривой линией. И на полу, у самого порога, лежал один-единственный, помятый билет. Его последний сеанс. Его неснятый фильм. Он замер перед ним, не решаясь сделать шаг. Последний путь. Из прошлого — через настоящее — в будущее, которое ему уже не принадлежало.
Он зашел в пустоту, и вокруг него появился тусклый темный коридор, едва освещаемый вдали, коридор без стен в воздушном космическом пространстве средь звезд. Блекло виднелся фонарь когда-то уборщика, а когда-то киномеханика этого места… Хранитель времени, истории, памяти. Он брел по бесконечному коридору, уже не надеясь, что к нему заглянет путник. Коридор разветвлялся на белые полупрозрачные тропинки, ведущие на разную высоту, на разные пути в неизвестность. Казалось, эта сцена молчалива, одновременно одинока и меланхолична, и живая… своя. Кинозалы, виднеющиеся из прозрачных стен, были пустыми. Двери многие были закрыты, некоторые приоткрыты с написанными едва названиями. Где-то виднелись голограммы с короткими фильмами и видео, где-то в залах шли короткометражки. Он знал, к чему все это ведет и что хотел сказать этот путь. Ему не нужно было лишних слов, он все понимал в силу своей образованности. Он знал: это последний путь, последний путь по его памяти, киноленте, заполненной всеми любимыми и запомнившимися ему фильмами. Так было, так должно было быть. Казалось, все вокруг начало проясняться яркими, привычными для него цветами. Яркие звезды освещали его путь, даря надежду и глубокую духовную любовь в его сердце. Он видел скомканную банкноту в луже, видел отражение небес в зеркальной поверхности, видел неизвестное. В черноте неба, освещенного только звездами, виднелся большой застывший циферблат, чьи стрелки либо стояли на месте часами, либо быстро бежали сквозь пространство и время. В конце пути, поднимаясь к звездам, он увидел лестницу словно в небо. Идя по выступающим небесным ступеням, он пришел к небесной двери и, открывая ее, произнес, как из одного своего любимого фильма: «На случай, если мы не увидимся, добрый день, добрый вечер и доброй ночи!»⁵. Сказал он с радостью в звездное пространство, улыбнувшись на последней дороге, он поклонился на ступенях, заходя в неизвестную пелену ночи.