Сарнэсу всегда было смешно наблюдать за вперившими взор в толстенные фолианты глупыми курицами и их напыщенными учителками. Вот что, если ты знаешь, как называется вон та звезда на окраине Божьей дороги[18], или как правильно загрести ногами во время этого дурацкого приседания при приветствии, это тебя прокормит? Окажись ты вдруг на улицах одна и надолго, без всех этих мамок, нянек, слуг и родни, кто тебе кружку воды подаст за красивые глаза? Лучше бы учились мужика ублажить, который тебя содержать будет, или как кошель подрезать у зазевавшегося простофили. Вот эта наука на всю жизнь пригодится.
Между тем, отбив в хорошей драке с местными нищими право досматривать этот участок парковой зоны, Хиам ни разу не пожалел об этом. Щебетухи были известными растеряхами, да и обычные горожане, днём приходившие отдохнуть в парк в районе Сухого моста у Накатиловки, от них не отставали. Вечером же, спеша домой, они часто оставляли недопитое, недоеденное и забытые вещи. Иногда попадались даже монеты или нечто ценное. Но это бывало очень редко. Случалось, что интересные предметы приносило водой и тогда Хиам, нарочито кряхтя, спускался к реке по узкой металлической лестнице, предназначенной для служб, очищающих от грязи русло Зардассы. Такие лестницы имелись через каждые тысячу шагов вдоль всего русла, плюс у каждого моста. Ночь, точнее утро перед рассветом, – была здесь его временем.
Он уже, внимательно глядя под ноги, почти миновал Сухой мост, когда что-то заставило его кинуть взгляд в сторону реки. Ещё не совсем рассвело, поэтому Сарнэс и не заметил лежащее на камнях тело издалека.
Как много раз битая собака, вдруг увидевшая «бесхозный» кусок вкусного мяса, он замер в нерешительности. Не ловушка ли? Оно, конечно, с тихого можно снять многое. Одни шмотки принесут какую-никакую монету, если загнать их Мамаше Седран. Но, с другой стороны, если Хиама за этим делом возьмут Серые или даже Стража, то поди-тка, докажи, что не ты его затихарил. Они отчитаются о поимке душегубца да и забудут. Им хорошо, никаких хвостов, но вот Хиаму примерять деревянный лапсердак очень неохота.
Некоторое время в Сарнэсе боролись алчность и осторожность, но рассвет накатывал неумолимой волной, торопя с принятием решения. Начинало светать, и будет до жути обидно, если это обычный бесхозный тихий. С рассветом его обязательно найдут дворники или выгребные[19]. Тогда всё, что могло стать достоянием Хиама, уедет в покойницкий приём районного околотка Стражи. Ну, или осядет по карманам нашедших. Чай тихому-то уже не пригодится, а людям сойдёт.
Наконец, жадность победила. Озираясь по сторонам, Хиам направился к примостовой лестнице. Небо на Восходе светлело, и это заставляло торопиться. Спустившись, Сарнэс почти бегом приблизился к телу, лежащему на камнях.
- Тьфу ты, Копытыч, баба! - громким шёпотом произнёс Хиам, поскребя заскорузлой пятернёй затылок. В посеревшем сумраке уже можно было почти нормально осмотреть находку, и Сарнэс с удивлением обнаружил, что женщину явно не грабили. Рядом валялся дамский ридикюль, судя по округлым бокам – никем не распотрошённый. На шее проглядывалась явно дорогая цепочка, на запястье браслет, а на пальчиках – пара солнышек и зеленуха.
Судя по прикиду, деваха была явно из мажориков. Поэтому причина, по которой она забрела в этот район ночью, мужчину ни разу не заинтересовала. Мало ли за каким рогатычем[20] дуре-бабе понадобилось гулять в самое гиблое время в виду Накатиловки, куда и здоровые-то мужики её мажорного племени в эту пору в здравом уме не пойдут. А вот то, что все ценные, в его понимании, вещи остались при ней – Хиама испугало до жути.
Ни один из накатиловских, затихарив эту бабу, не оставил бы такое добро пропадать зазря. Прибрали бы цепкие, домовитые ручки. Только мажорик мог пренебречь таким богатством, какое открылось взгляду Хиама. То есть это был не грабёж. А основное для любого обитателя городских окраин правило гласит: упаси Пресветлый влезать в разборки мажоров, коль скоро у них дело дошло до тихой юшки[21].
Сарнэс дёрнулся было к лестнице, но вид цепочки на шее женщины, перстня и колец на изящных пальчиках приковали его к месту. Секундные душевные терзания, и вот мужчина решил, что двум смертям не бывать, а одной не миновать. А когда ещё такая пруха выйдет? Хиам уверовал в свой фарт и решил, что вывезет и на этот раз. Мысленно осенив себя святой петлёй, он принялся за дело.