- Ну, полная же чушь! - Стервес едва не замахал руками, - Да, человека, тем более слабовольного, шантажом и угрозами можно заставить делать то, что ему не нравится. Но это совсем иное, чем предмет нашего разговора. Человек осознаёт всё, но вынужден подчиняться, ведь ему не оставили выбора, грозя, например, убить или покалечить. Но никогда, запомните, никогда один человек, вот просто щёлкнув пальцами или ещё каким иным способом в мгновение ока или сравнимо короткое время, не сможет заставить другого выполнять некие действия, воспринимаемые им при этом, как свои собственные и неотъемлемые желания. Наука авторитетно заявляет: чушь и бред!
Говоря эти слова, Хейряк вдруг поймал себя на том, что уже некоторое время увлечённо рассматривает некий блестящий брелок в руке у репортёришки. Представитель «Научной мысли» раскачивал привлекшую внимание учёного безделушку подобно маятнику. Пусть не совсем перед глазами Стервеса, но недалеко от того.
Отвлекая и сбивая с мысли, в сознание витийствующего Хейряка вторглись спокойные слова: «то есть, если вам скажут, что вы сейчас на солнечном лугу у пруда, что вы баран, поедающий вкусную траву и довольный своей жизнью, то вы никогда этому не поверите, уважаемый саридат»?
- Наука отрицает… - промямлил совсем сбитый с толку Стервес, но словно прорвав некую плотину, после громкого щелчка в его сознание хлынули слова команды, тихой, едва различимой, но, тем не менее, имеющей значение приоритетного императива:
- Вы баран. Вы – на лугу. Вы довольны жизнью и блеете… Когда я вновь щёлкну пальцами, вы вспомните, кто вы на самом деле…
Тишина, воцарившаяся в этот раз в помещении, была даже более полной, чем после слов Сарна о нанесённом ему оскорблении. Если ранее её можно было бы охарактеризовать «звенящей» или «напряжённой», то теперь – мертвенной.
Под недоумёнными взглядами почтенной публики не менее почтенный взрослый мужчина, обременённый академическими регалиями, вдруг опустился на четвереньки и упоённо заблеял, подобно настоящему барану…
Через некоторое, совсем непродолжительное время, Антэ вновь щёлкнул пальцами, и «маститый учёный», «светило и мэтр», обнаружил себя в весьма занятной позе посреди площадки амфитеатра у кафедры. В полной тишине и под перекрестьем донельзя изумлённых взглядов коллег и присутствующих.
Стервес, осознав весь унизительный смысл ситуации, резко вскочил на ноги, но, встретив спокойный и даже безмятежный взгляд уверенного в своих силах человека, не решился перейти определённую грань и наброситься на Тропэна с оскорблениями. Про «с кулаками» там и говорить было нечего, ибо заплывший жиром боров и уверенный в себе, неизвестный тут никому мужчина с явно тренированным телом… Нет. Не соперники.
Вместе с тем, движение Хейряка словно прорвало паутину оцепенения и на авансцену выступила некая мажорат из Учёного Совета, принявшаяся вдруг, топоча ногами и брызгая слюной, обвинять Антэ во всех мыслимых и немыслимых грехах. Явный Копытыч во плоти, а не репортёр издания «Научная мысль». И прокрался-то он, и надсмехался-то он, и, наконец, заставил уважаемого учёного изображать барана…
- Уважаемая мажорат… эээ… не имел чести быть представленным…
- Басардин[9] Хирен Шаасди, к вашим услугам, господин неизвестно кто. Вы, кстати, и сами так и не представились… - ядовито ответствовала мажорат учёный.
- А в чём вы меня собсно обвиняете, не могу понять? Я не прокрался, а вошёл, как и все: открыто, ногами и через дверь. Надсмехался? Разве? Мы вели научный диспут с мажораном Хейряком, когда он вдруг решил, что он – баран. Обратите внимание! Я не позволил себе ни усмешки, ни единой ехидной реплики по этому поводу. Где же тут «насмехаюсь»?
- Но вы заста…
- Полно те, уважаемая басардин Шаасди. Об объективности вашего третьего обвинения в мой адрес вам лучше всех расскажет сам мажоран Стервес. Как раз до того, как приняться изображать барана, кстати, очень достоверно, он полностью убедил меня и окружающих, что возможность программирования сознания человека в целях стороннего управления им – совершеннейший бред и ненаучная фантастика. Не так ли, мажоран Стервес?
- Вы… Кхм… Вы... Кхе-кхе… - Хейряк, нервно теребя ворот сюртука, словно ему очень не хватало воздуха, всё никак не мог прокашляться и выдавить из себя хоть слово.