Я пошел дальше, оглядываясь на вывески. Найти нужный мне кинодворец оказалось не так уж и просто: пять километров улицы заволокло не пойми откуда взявшимся дымом, и он весь наполнился свечением неоновых огней. Побродив минут двадцать и поспрашивав людей, я остановился, тяжело выдохнул и решил положиться на интуицию. Она подсказала мне, что надо перейти на другую сторону улицы. Я перебежал дорогу, вклинился в толпу и вынырнул из людского потока перед знакомой бронированной кабинкой, внутри которой сидел кассир — возможно, тот самый, мимо которого я проскочил, не заплатив за билет.
У входа стоял черный вышибала-билетер, ради которого я и искал «Империю». Видимо, он вышел перекурить.
— Привет, — сказал я ему.
— Привет, — сухо ответил он и затянулся сигаретой. В его огромных пальцах она напоминала зубочистку.
— Помнишь меня?
Он пригляделся, прищурился так сильно, что кожа его лица стянулась к складкам у карих глаз, даже усы приподнялись.
— Честно? Впервые тебя вижу. Мы знакомы?
— Да, я тот мормон, помнишь? «Мистер Целибат».
Вышибала постоял молча пару секунд, кинул под ноги окурок и затоптал его в тротуарную плитку.
— Будь я проклят, это же в натуре ты! Ха! — он протянул мне руку, и я пожал ее. Чуть пальцы мне не отдавил. — Я тебя не узнал с этой прической и в этом прикиде, взгляд совсем другой. Ну и ну. Ты что, больше не фанатик?
— Я работаю под прикрытием. Мормонское задание — внедрится к голливудским саентологам.
— Правда, что ли? — он улыбнулся.
— Нет. Я просто завязал с этой темой, теперь у меня новое увлечение, я снимаю кино. И я ищу человека на второстепенную роль. Вот, вспомнил о тебе.
— Надо же. И что за фильм?
— Фильм про мстящего ветерана, вроде «Раскатов грома». Парень возвращается с войны, у него убивают жену, и он начинает мстить. Бьет всех направо и налево.
— Звучит как полное фуфло, — вышибала зевнул во весь рот, так широко раскрыв пасть, что я увидел вставные коронки. — Заманало, домой уже охота. Извини.
— Да ничего страшного. Главное не содержание, а подача. У нас будет крутой экшен: много драк, даже погоня от копов.
— Хм, наверное, еще и черных бьют? — он поднял бровь.
А вот это проблема. Черных у нас и правда бьют. Не хотелось бы, чтобы он отказался от роли из-за расовой гордости.
— В этом фильме достанется вообще всем. Черным, китайцам и даже рыжим, а в конце белого парня расстреливает полиция.
— И кто этот парень? Ты, небось?
— Да.
— И ты меня побьешь?
— Мы пока еще не решили. У тебя будет своя собственная банда, я их всех побью, — неуверенно проговорил я. — А потом тебе…
— Да не парься, я тебя разыгрываю, — черный Иствуд по-дружески толкнул меня в плечо, — мне вообще дела нет, кого вы там бьете, черных, белых, да хоть мать Терезу. Ты лучше скажи мне, сколько заплатите?
— Мы энтузиасты, делаем короткий метр. Денег нет.
— Ну тогда и Майкла Флетчера не будет, — он показал ладонями на свое лицо. — Может показаться, мне очень интересно кино, раз я работаю в кинотеатре, но правда в том, что мне вообще все равно. Я ненавижу это место, ненавижу этот город и особенно сильно я ненавижу этот район. Ты знаешь, сколько тупого дерьма с экрана я слышу каждый день? Уже уши болят, серьезно. Поверь мне, приятель, я видел или хотя бы слышал каждый долбаный фильм, который крутят в этой помойке, и я больше не верю ни в кино, ни в зрителя, ни в кого. Энтузиазмом меня не проберешь. Меня тут держат только деньги. Еще бесят ниггеры, приходят и достают меня: «Включи Джо Шафта». Я что, похож на киномеханика? Скажи мне, я похож?
— Не похож.
— Вот и мне так кажется, а они все равно лезут. Они думают, раз я черный, то я на их стороне, но Майкл сам по себе, понимаешь? Вот эти стайные разборки, кто за кого, у кого какая кожа, кто из какого гетто — мне это неинтересно. И я не буду идти разбираться с механиком ради сраного «Шафта»! Да кому он вообще нужен, этому старью уже десять лет! Десять! А они все наяривают на него, словно он вышел вчера. И говорят еще: «о, это же 'Шафт», ниггерский фильм, взявший «Оскар». Вот поэтому большинство не воспринимает нас, черных, всерьез. Вот поэтому…
Майкл яростно сплюнул. Он вдруг решил исповедоваться бывшему мормону, так ему уже все осточертело. Крис как-то мне объяснял, что в Нью-Йорке подобное встречается сплошь и рядом: город слишком быстрый и тесный, люди многое держат в себе и в какой-то момент взрываются, выплескивая эмоции на незнакомцев. Иногда это происходит в метро: сидишь, никого не трогаешь, и вдруг на тебя изливает всю душу человек на соседнем кресле. Поэтому этот феномен журналисты называют «Сабвей-терапией».