Уселись за столик у окна, и Мартин поставил портфель рядом с собой на диванчик. Махнул рукой, и к нам подошла официантка — немолодая женщина в фартуке.
— Что будешь? — спросил он.
— Кофе, — сказал я. — И два хот-дога, пожалуйста, горчицы побольше.
— Мне то же самое, — сказал Мартин. — И кофе сразу кофейник, — он посмотрел на меня и добавил. — Надо проснуться.
При дневном свете он выглядел иначе, чем ночью. По крайней мере моложе. На самом деле ему лет тридцать, может чуть больше, хотя выглядит плохо, много пьет.
— Так что за работа-то? — спросил он.
— Да я разным занимался, — ответил я уклончиво. — Но вообще я — каскадер.
— Каскадер? — он хмыкнул. — Ну а я тогда режиссер.
— И что снимаешь? — я не совсем понял, серьезно он это или нет. Но все-таки интересно, он ведь таскает с собой камеру.
— Разное, — ответил он и посмотрел в сторону. — Кино.
— Документальное? Игровое?
— Игровое в основном, — он сделал паузу, а потом выдавил из себя, будто ему пришлось признаться в этом. — Малобюджетное.
— И поэтому камеру всегда с собой таскаешь?
— Всегда с собой, — кивнул он и посмотрел на портфель. — Никогда не знаешь, что может произойти, и что можно заснять. Вон вчера ночью — погоня, отличные кадры. Можно вставить в любой боевик, войдет, как влитая.
Официантка принесла нам четыре хот-дога и кофейник с двумя чашками. За еду Мартин не взялся, но сразу нацедил себе целую чашку и выпил чуть ли не залпом. Я тоже налил — кофе оказался теплый, и еще свежий, а то я успел понять, что они тут варят его с утра, а потом подогревают целый день. Откусил кусок хот-дога, прожевал — было вкусно, и горчицы с кетчупом навалили от души, и даже капусты не пожалели, чтобы хрустел.
А потом я все-таки не выдержал и сказал:
— Я хочу попасть в кино. Как актер. Или как каскадер — ты в курсе, я умею драться и водить машину. А лучше оба варианта.
Мартин посмотрел на дно своей чашечки и сказал:
— Это плохая идея.
— Почему? — я откровенно говоря не понял, почему он так говорит.
— Потому что Голливуд — это говно, — ответил он просто, без особой злости в голосе, но как человек, который знал, о чем говорит. — Там все решают связи. Ты круто дерешься и круто водишь машину, да. Но это вообще ничего не значит. Как и талант.
Он налил себе еще, но пить не стал, проговорил:
— Там нужны связи и деньги. Если у тебя нет ни того, ни другого — ты будешь ждать годами, а потом либо найдешь себе другое занятие, либо умрешь в безвестности.
— Ну так некоторые же пробились, — заметил я. — Сталлоне.
— Он в порно снимался, в курсе? — хмыкнул Мартин. — Но Сталлоне — это особый случай. Его характеру можно только позавидовать. Другой на его месте не смог бы.
— Ты так говоришь, будто всю эту кухню изнутри знаешь, — все-таки позволил себе заметить я.
В его лице что-то на секунду изменилось, и он сказал:
— Я знаю достаточно.
— То есть ты был в Голливуде?
— Был, — кивнул он.
— И?
— И ничего, — он снова отпил из чашки, поморщился. — Давай сменим тему.
— Я не хочу менять тему, — надавил я на него. — Ты явно знаешь больше, чем говоришь. И вообще, ты мне обязан. Если бы не я, ты либо разбился бы на машине, либо загремел за решетку.
Мартин помолчал несколько секунд, потом взял хот-дог, откусил и принялся жевать. А потом сказал:
— Я знаю достаточно, чтобы сказать тебе — не езди в Голливуд без связей. Так ты только потеряешь время.
— Так может посоветуешь, что мне делать?
— Не знаю, — он развел плечами. — Это твоя жизнь.
Передо мной был разочарованный жизнью человек, сломавшийся, может быть, даже списанный. Но даже в таких есть куча амбиций. Может быть, у меня получится разбудить их? У него есть камера, он умеет снимать, так может быть…
— А ты сам чего хочешь? — спросил я.
Он перестал жевать, проглотил и спросил:
— В каком смысле?
— Ну вот ты снимаешь малобюджетное кино. Разве это то, чем ты хотел бы заниматься?
Он откинулся на спинку диванчика, посмотрел на меня и сказал:
— Я снимаю порнослэшеры, Джош, — надо же, он все-таки запомнил мое имя. — Вот чем я занимаюсь. Фильмы, в которых все трахаются минут двадцать, а потом кто-то начинает их убивать. И мне стыдно, очень стыдно. Но за это платят, и это позволяет мне снимать хоть что-то.
Он произнес это без особого стыда, с такой интонацией, будто повторял это уже сотню раз, но только себе, чтобы успокоиться. Но если он повторяет это сам себе, то значит еще не смирился.
— И сколько ты их снял? — спросил я.