К о т о в с к и й. Тише, тише, ребята, не горячитесь. Раздевайся, Кабанюк.
Г о л о с а. Кабанюк?!
— Это Кабанюк?
Кабанюк молча снимает котелок, опускает воротник шубы. Под глазом Кабанюка огромный синяк. Красноармейцы бросаются к Кабанюку, трясут его, пожимают руки.
Г о л о с а. Вот так буржуй.
— Откуда же ты такой взялся?
— Почему ж ты сразу не сказал?
К а б а н ю к (трогает пальцем синяк). Так вы же мне не дали рот раскрыть…
П е р в ы й б о е ц. Это, положим, верно.
В т о р о й б о е ц. Мы его сразу немножко оглоушили.
П е р в ы й б о е ц. Зато теперь он может подтвердить силу нашей классовой ненависти.
Кабанюк грозит ему кулаком.
К о т о в с к и й. Человек в разведку ходил, а вы его отколотили. Нехорошо получилось.
П е р в ы й б о е ц. Ничего, товарищ комбриг, это ему вперед будет. На чем-нибудь заработает, а мы ему засчитаем, что он уже получил свое.
К о т о в с к и й. Ну ладно, товарищи. Можно идти.
Красноармейцы уходят.
К о т о в с к и й (Кабанюку). Рассказывай… Что в Одессе?.. Сколько их там?
К а б а н ю к. Точно сказать не могу, но так, говорят, что в городе их тысяч тридцать.
К о т о в с к и й. Да, примерно так и должно быть. Какое настроение у рабочих?
К а б а н ю к. Я ходил, как вы сказали, в порт и к заводам… Там со мной никто особенно, правда, не говорил… Ходят злые, молчат, как подойдешь. Еще другой и огрызнется.
К о т о в с к и й. Так… Еще что ты видел?
К а б а н ю к. Много ездят с чемоданами.
К о т о в с к и й. Это интересно. У Фанкони не был?
К а б а н ю к. Был. Буржуи какие-то сумасшедшие ходят… Галдят, суетятся, каждый каждому что-то продает.
К о т о в с к и й. Так… Паника.
К а б а н ю к. Там у Фанкони одна драка была…
К о т о в с к и й. Какая драка?
К а б а н ю к. Офицеры с офицерами. Бутылками дрались, потом стрелялись. Их там три штуки вынесли потом, не знаю, или раненые, или совсем готовые.
Н и к о л а е в. Вот как… Слабовато у них с дисциплиной.
К о т о в с к и й. На улицах пьяных много?
К а б а н ю к. До черта!
К о т о в с к и й. И военные?
К а б а н ю к. Конечно. И солдаты пьяные и офицеры пьяные. Так и шатаются по городу…
К о т о в с к и й. Очень интересно…
Распахнулась дверь. Снова с людьми ворвались плотные клубы белого пара.
Б о е ц. Товарищ комбриг, Костька вернулся из штаба дивизии…
Костька Пролетарский, окровавленный, замерзший и засыпающий, снимает окоченевшими, негнущимися пальцами папаху, достает пакет и протягивает его комбригу. Потом прислоняется к стене, оседает и тут же засыпает. Котовский наклоняется над ним, расстегивает шинель, осматривает Костю.
К о т о в с к и й (тихо). Нет, не ранен… Отнесите его к Ольге Петровне. Накормите и уложите спать…
Бойцы поднимают Костю и под руки уводят.
Н и к о л а е в. Молодец… пробился все-таки…
К о т о в с к и й (вскрывает пакет, читает). Приказ… Гм… отходить… остерегаться группы генерала Барановского… которая оперирует в нашем районе… гм…
Н и к о л а е в. Сведения немножко запоздалые у дивизии… там еще не знают, что мы Барановского уже ликвидировали…
К о т о в с к и й. Откуда же им знать… Да… (Продолжает читать.) Так… так… гм… Вот что — ложитесь-ка вы все спать, я вас потом разбужу. Ты, Кабанюк, иди отдохни, потом еще с тобой поговорим.
Заложив руки глубоко в карманы отороченной мехом куртки, Котовский проходит по комнате, раз, другой, останавливается перед замерзшим окном… Снова то быстрее, то медленнее ходит вперед и назад и снова в раздумье останавливается. Садится к столу, но какая-то новая мысль заставляет его подняться. И снова быстро-быстро шагает он из угла в угол… Останавливается, рывком раскрывает дверь и выходит на улицу. Несколько мгновений стоит неподвижно, вдыхая морозный воздух, потом возвращается в хату.
Вокруг стола сидят всклокоченные, только что разбуженные командиры.
На столе карта. Котовский, Николаев, Дембу, Крешюн и Стукалин склонились над ней.
Николаев и Котовский подсчитывают какие-то цифры.
Д е м б у. Ты меня прости, Григорий Иванович, но я скажу, что думаю. Каждая храбрость должна иметь меру, а то она не храбрость…
К о т о в с к и й. …а глупость. Так?
Д е м б у. Вроде того. Можно биться, когда врагов в два раза больше. И в три. И даже в четыре. Мы это показали сами. Но когда нас пятьсот, а их тридцать тысяч…
К о т о в с к и й. Это арифметика. А тут, брат, не арифметика действует, а математическая психология. Это вещи разные. Будем считать так: каждый из наших пятисот силен и вынослив, как чемпион французской борьбы. Каждый воспитан, как герой. Пятьсот таких людей — это уже не пятьсот, а пять тысяч. Так?!. Значит, мы имеем пять тысяч сабель. Какие же силы у нашего противника? Тридцать тысяч. Чего тридцать тысяч? Солдат? Нет, тридцать тысяч разложившейся шпаны. Это уже не тридцать тысяч, а в лучшем случае десять. Теперь дальше. Они нас никак не ждут. Мы свалимся совершенно неожиданно. А что такое неожиданность на войне? Победа! Эх, если б нам такой аэроплан, чтобы поднять всю бригаду и сбросить прямо на противника!.. Так вот, мы считаем, что их десять тысяч, да еще надо накинуть пятьдесят процентов на неожиданность нашего появления. Так сказать, на нахальство…